Дети из камеры хранения - Мураками Рю - Страница 65

Хаси снова высунул язык. Зажмурившись, он представил, что все его тело стало одним языком. Раздвинув ножницы, он сунул кончик языка между лезвиями. Боль от ожога ослабла. Среди историй, которые читали ему монахини в приюте, была сказка про ласточку. Он помнил, что одна старуха вырезала у ласточки язычок, после чего птичка ей отомстила, а вот как именно, припомнить не мог. Он усиленно копался в запасниках своей памяти — безуспешно. Потом попытался остановить дрожание челюсти, но и это не удалось.

Кончик языка подрагивал между лезвиями ножниц. Когда крошечный скользкий кусочек плоти упал наконец из его рта и ручьем хлынула кровь, Хаси немедленно заткнул рот марлей. Кровь лилась такой сильной струей, что ему стало страшно, хотя боли он почти не ощущал. Запихивая куски бинта один за другим в рот, он дрожал всем телом. Весь его рот оказался забит окровавленными тряпками, он не мог дышать.

Хаси поднялся на ноги и выплюнул всю окровавленную массу на пол. Он попытался откусить кусочек листа алоэ и приложить сочную мякоть к языку, но кровь продолжала струиться потоком. Он заметил валяющиеся на полу ножницы, к которым прилип кончик его языка. И тогда вспомнил вдруг, как отомстила ласточка: она послала старухе коробку с подарком, но когда та ее открыла, внутри оказались чудовищные бесы. И пока Хаси стоял, прижимая ко рту оставшуюся марлю, он думал о том, кому бы послать коробку с бесами.

ГЛАВА 24

Анэмонэ дожидалась автобуса. Был час пик, и не менее десяти человек выстроились в очередь. Перед Анэмонэ стояла старушка с повязкой на глазу, за ней — женщина с двумя детьми. Старушка поглядывала то на расписание автобусов, то на свои часы. Наконец обернулась к Анэмонэ.

— Он опаздывает!

— Должно быть, пробка перед гаражом, — ответила Анэмонэ.

Старушка покачала головой, достала из коричневой сумочки пачку сигарет и закурила. Дети за спиной Анэмонэ пытались вырвать друг у друга игрушечный самолет и время от времени ее толкали.

Старушка приподняла с глаза повязку, протерла его тампоном и сказала, обращаясь к Анэмонэ:

— Ты приятно пахнешь, малышка! — На тампоне виднелись следы гноя. — От тебя пахнет молоком. Наверное, у твоих родителей молочная ферма?

Анэмонэ понюхала свои ладони.

— Нет, — сказала старушка, — ты уже пропиталась молочным запахом и потому его не ощущаешь. А где находится ваша ферма?

— Я работаю в кондитерской, рядом с универмагом, — сказала Анэмонэ.

Старушка поправила шапочку и швырнула грязный тампон в урну. При виде воспаленной кожи под повязкой Анэмонэ вспомнился несчастный Га-риба на автостраде. После допроса полицейские выдали ей то, что от него осталось, но ни один из ближайших крематориев не согласился принять ее пакеты с останками крокодила. Автомобиль был так испачкан, что им невозможно было пользоваться, поэтому Анэмонэ отогнала его на свалку, упаковала свою одежду и акваланг, чтобы отправить их отдельно, а сама купила билет на ближайший поезд в северном направлении. Сразу же после отправления поезда пластиковые пакеты начали протекать. Из них сочились кровь и слизь, и Анэмонэ ничего не оставалось, как выйти на следующей же остановке, прежде чем явится контролер и обнаружит все это безобразие. Пришлось взять такси до Аомори и швырнуть пакеты с останками крокодила с пирса. На пароме от Аомори до Хакодатэ ей попалась статья в газете, от которой она поперхнулась: «Гигантский крокодил на автостраде».

Анэмонэ остановилась в гостинице в Хакодатэ, но была так встревожена, что не могла заснуть, и на следующий же день заказала билет до Токио. Она понимала, что ей все равно не позволят снова увидеться с Кику, поэтому лучше отправиться прямо домой. Но по дороге в аэропорт, когда ее такси мчалось мимо темной серой стены и водитель сказал, что это Исправительный центр несовершеннолетних, она попросила ее высадить.

Она долго бродила вокруг тюрьмы, за стенами которой находился Кику с поникшими плечами и понурой головой. Она решила остаться здесь еще хотя бы на один день.

Анэмонэ с дрожью подошла к охраннику у ворот и попросила его о внеочередной встрече с заключенным. Охранник объяснил, что она должна обратиться к начальству тюрьмы, и она, сжавшись в комок, нырнула в слабоосвещенное помещение. В коридоре ей повстречался заключенный, который выносил ведро с нечистотами. Он остановился и пристально посмотрел на нее, его бритая голова слабо поблескивала при тусклом свете.

— Ты чего здесь торчишь? — рявкнул охранник, и заключенный немедленно удалился.

Чиновник в голубой форме тщательно осмотрел Анэмонэ, ее китайские тапочки, кожаные бриджи и длинные алые ногти на ногах, после чего спросил:

— Если я не ошибаюсь, в настоящее время у вас нет ни определенного занятия, ни постоянного места жительства. — От его куртки воняло потом. — Мы могли бы позволить вам свидание при условии, что вы его ближайшая родственница.

— Вы имеете в виду, если бы у меня была работа и постоянное место жительства? — Полицейский утвердительно кивнул.

Наконец подошел автобус, и ожидавшие стали забираться внутрь. Перед старушкой полез мужчина с таким большим чемоданом, что ему никак не удавалось втиснуть его в салон. Внезапно отпрянув, он ударился о старушку, которая, чтобы не упасть, схватила Анэмонэ за руку. Та вскрикнула, махнула рукой и задела по лицу стоявшего позади ребенка. Тот выронил модель самолета, крылья у которого сразу же отвалились. Затоптав каблуком сигарету, старушка извинилась перед Анэмонэ, но когда та, потирая синяк на руке обернулась, стоявшая за ней женщина, крикнула, обнимая плачущего мальчишку и потрясая самолетом со сломанными крыльями:

— Подождите! Это вы его сломали!

Не обращая внимания на ее слова, Анэмонэ продолжала подниматься в автобус, но женщина ее задержала:

— Эй, вы! Что вы себе позволяете!

Анэмонэ замешкалась, а все остальные, толкаясь, полезли в автобус. Прежде чем исчезнуть в его чреве, старушка обернулась. Водитель завел мотор и вышел из кабины. Машина исторгла облако выхлопного газа. Анэмонэ замутило.

— Сколько я вам должна? — спросила она. — Я заплачу.

— Не нужны мне ваши деньги! Перед ребенком извинитесь! — В этот момент мальчик пнул Анэмонэ по ноге, и она инстинктивно на него замахнулась. Водитель автобуса перехватил ее руку:

— Ты что, сдурела? Это же ребенок! Пассажиры таращились из окон автобуса.

— Это я виновата, — причитала старушка, высовываясь в дверь.

— Кому придет в голову ломать детские игрушки? — вопила мамаша.

Скалясь, водитель продолжал крепко держать Анэмонэ за руку. Из автобуса закричали, пора, мол, ехать, и кто-то нажал на клаксон.

— Не трогай клаксон! — зарычал водитель. Вырвавшись из его хватки, Анэмонэ достала из сумочки кошелек и протянула мамаше десять тысяч йен.

— Что это? Для чего? — спросила мамаша, обращаясь к водителю. — Она что, не в своем уме?

— Точно, психованная, — согласился водитель и, усмехаясь, водрузился на свое место.

— Извинись, извинись! — ныл пнувший ее мальчишка, пока мать не схватила его за руку и не затолкала в салон.

— Отправляемся! — объявил водитель. — Вы едете?

Анэмонэ не ответила.

— Ах, милочка! Это моя вина! Ты ни в чем не виновата. Лапочка! Прости меня!

Автобус тронулся, а старушка все махала из окна. Анэмонэ зашагала по улице.

В выходной день Анэмонэ купила швейную машинку и ситец с мультяшными крокодильчиками. Ей захотелось сшить себе занавески. Машинка была подержанная, Анэмонэ несколько раз переделывала работу, однако шила всю ночь напролет. На рассвете она увидела, как за холмами по ту сторону гавани появилась слабая розовая полоска. Анэмонэ впервые была на ногах в это время суток. Поверхность моря вдали сливалась с небом в нечто бесформенное, серое. За длинным, низким волнорезом скользили по воде огни маленьких суденышек, и легчайшее отражение облаков растворялось в кильватере. Когда темное небо посветлело и стало голубым, огни постепенно исчезли, растаяли в дневном свете.