Глобальная культура коммуникаций - Макаревич Эдуард Федорович - Страница 119

Русская литература характеризуется соединением двух стилей – реализма как правдивого, неприкрашенного отображения жизни и романтизма, но не пассивного, примиряющего человека с действительностью, а активного, укрепляющего волю человека в жизненной борьбе [424] . Именно слияние романтизма и реализма делает русскую литературу сильной во влиянии на человека. Активный романтизм – главный источник сопротивленческого духа русской литературы. А сопротивленческий дух русской литературы заключен в ее кодах свободы, справедливости, реформаторства и революционности.

Большевистские руководители очень хорошо понимали силу литературного слова. После победы Октябрьской революции в России, решая задачи пропаганды, они все чаще обращались к произведениям Пушкина, Гоголя, Тургенева и Достоевского с их верой в Россию, в народ, во власть, с их предупреждением об опасности «бесовщины» и нигилизма. Гражданскую позицию этих гениев литературы можно определить словами П. А. Вяземского – «либеральные консерваторы». Большевистская власть пыталась примерить опыт «либеральных консерваторов» к «консерваторам советским» и выстроить пропаганду в соответствии с этим пониманием.

Пушкина любили все, в СССР широко издавали его сочинения. Тургенева чтили за «Отцов и детей». Достоевского замалчивали из-за «Бесов», но тем не менее отмечали, что неприглядность таких героев-революционеров в романе взывает к борьбе с ними. В самом начале 1935 г. издательство «Academia» (где директором был опальный Л. Б. Каменев) выпустило очередное издание романа «Бесы». А уже через несколько дней в «Правде» партийный критик Д. Заславский выступил со статьей «Литературная гниль», основной пафос которой – зачем переизданы «Бесы»? В статье досталось и автору романа, написавшему «грязнейший пасквиль, направленный против революции», и издательству за публикацию произведения. Вмешался М. Горький, который сказал, что он против превращения легальной литературы в нелегальную, которая будет соблазнять молодежь своей запретностью. Одним словом, «Бесы» из авангарда литературного перекочевали в политический.

А разве для Сталина Зиновьев, Каменев и Бухарин не бесы? Правда, и он для них был бесом, но у него была власть. Вождь внимательно читал сочинения и дневники Достоевского, и он оценил силу писателя, припечатавшего словом «бесы», по его разумению, «оборотней революции». Вот такой писатель был нужен Сталину, такой, который вывернул бы нутро нынешних бесов. А то ведь как «литераторы» из НКВД и отдела пропаганды ЦК партии обозначили внутренних врагов – «английские, немецкие, японские шпионы». А где яркое писательское слово? Такое, которое сказал Пушкин после подавления бунта в Польше (и Николай I это оценил!):

Сбылось – ив день Бородина

Вновь наши вторглись знамена

В проломы падшей вновь Варшавы ;

И Польша, как бегущий полк;

Во прах бросает стяг кровавый —

И бунт раздавленный умолк.

(«Бородинская годовщина»)

Могут ли нынешние поэты так сказать о победах? Вероятно, Сталин задавал себе этот вопрос и, наверное, признавал, что у Пушкина надо учиться современным мастерам мобилизующего жанра.

ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ХАРАКТЕРА ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ, ЗАТРУДНЯЮЩИХ КОММУНИКАЦИЮ

Сила влияния массовых коммуникаций по большей части определяется талантами, мировоззрением и психологическими особенностями интеллигенции. Люди интеллектуального труда вырабатывают смыслы, «ключевые послания», создают образы, которые несут отпечаток их взглядов и психологии. Они наполняют содержанием все формы массовой коммуникации. Они же являются и основным носителем литературного языка. Особая сфера коммуникаций – гуманитарное сопротивление и экспансия.

Специфика массовых коммуникаций в Советском Союзе, особенно в 20–40-е годы XX в., была в том, что власть сделала ставку в производстве образов на талантливых деятелей литературы и искусства. Политическая власть и организаторы пропаганды только обозначали политические смыслы дня. Произведения литературы и искусства становились частью системы пропаганды, когда их авторы понимали требования времени и власти, знали обстоятельства жизни народа, его чувства и, главное, когда верили в то, что делали. Стимулом для творчества было не самовыражение, а овладение искусством влияния на людей, «управления» читателем или зрителем.

Есть история о «моменте истины» для интеллигента. В известном романе В. Богомолова «В августе сорок четвертого» («Момент истины») одна из коллизий связана с нелепой смертью боевого офицера, по ранению временно прикомандированного к военной комендатуре. Его включили для прикрытия в оперативно-розыскную группу контрразведчиков, ищущих немецких агентов, действия которых могут сорвать предстоящее наступление советских войск. В этой операции военной контрразведки (СМЕРШ) погибает Игорь Аникушин, ушедший на фронт с последнего курса Московской консерватории, три года храбро воевавший в пехоте, любимый солдатами за ум и искренность, за независимость и справедливость, настоящий «толстовский» офицер. Погибает, в общем-то, из-за нелюбви к чекистам как таковым: «Кантуются по тылам… да еще героями себя чувствуют».

Когда розыскники-смершевцы начали проверять документы у неизвестных офицеров, а это, как скоро выяснилось, были немецкие агенты, капитан не внял полученным наставлениям, а, глядя на чекистские «причуды» в момент проверки (в момент истины!), даже разозлился. Не подозревал он, какая ведется игра. Окончилась она, когда старшему группы, капитану Алехину, стадо ясно, что за «офицеры» перед ним. Прозвучала условная фраза: «Не могу понять… будьте любезны» – и лесную тишь разорвали выстрелы чекистов. Лишь теперь помощник коменданта понял чекистский замысел, оценил ситуацию и схватился за кобуру – но поздно. Фашистский агент успел дважды выстрелить ему в грудь.

Литературный критик С. Рассадин признавался, что не любит роман Богомолова, и все из-за эпизода с гибелью Аникушина. Капитан «не хочет слушать указания поисковиков и в результате гибнет, бедняга». «Бедняга? Или… сам виноват?., из-за своей интеллигентщины, своего чистоплюйства… так сплоховал?.. Читатель… обязан быть раздражен непонятливым, недисциплинированным… интеллигентишкой. Доходя, может быть, до обобщения: „Все вы такие… Путаетесь под ногами!“ И разве он не прав по-своему?» [425] . Для критика чекисты в романе – олицетворение зла по отношению к интеллигенции.

Но все же, почему помощник коменданта оказался неспособен понять миссию чекистов? Ведь и помощник коменданта Аникушин (учившийся до войны на композитора) и командир опергруппы капитан Алехин (до войны – научный сотрудник) – были не только офицерами одной армии, они оба принадлежали к интеллигенции. Алехину капитан из пехоты понравился «своей прямотой и задиристой откровенностью». И Алехин не уставал ему внушать для его же блага: поймите, специфика у нас такая… «Дурацкая у вас специфика, – отвечал ему Аникушин и уточнял: – Мы очень разные люди, и быть таким, как вы, я не желаю! Извините – противно! Ну что вы все время смотрите, чего выискиваете?» Не поняли они друг друга. И это взаимное непонимание стоило жизни одному и пробитой головы другому.

И все же почему честный и порядочный капитан Аникушин оказался «несовместим» с миссией контрразведчика Алехина? Может, потому, что отказывал чекистам в праве на их дело, считая его никчемным? Может, потому, что не понимал специфики этого дела, его особенностей? И, не пытаясь вникнуть в предмет, он тем не менее считал возможным возмущаться, демонстративно игнорировать советы профессионалов. Самомнение интеллигента-интеллектуала погубило его.

Это самомнение, присущее части интеллигенции и разделившее ее на два «лагеря», ярко выразилось в преддверии Октябрьской революции и сразу после нее, отчасти исчезло в годы Великой Отечественной войны, потом опять появилось и в разных вариантах существует до сегодняшнего дня. Самомнение, порой переходящее в высокомерие, как психологическая черта, присущая части интеллигенции, породило тот раскол в ее рядах, что способствовал трагедии России в 1917 г. и трагедии распада СССР в 1991 г. Все минувшие десятилетия прошли под знаком конфликта, когда разные группы интеллигентов не находили взаимопонимания. И самое печальное, что из-за их одержимости самомнением они не были поняты народом.