Глобальная культура коммуникаций - Макаревич Эдуард Федорович - Страница 102

...

– Вы, конечно, понимаете, – начал Достоевский, – что Петрашевский болтун, несерьезный человек и что из его затей никакого толка выйти не может. А потому из его кружка несколько серьезных людей решили выделиться и образовать особое, тайное общество, с тайной типографией для печатания разных книг и даже журналов. Вот нас семь человек: Спешнев, Мордвинов, Момбелли, Павел Филиппов, Григорьев, Владимир Милютин и я, – мы осьмым выбрали вас; хотите ли вступить в общество?

– Но с какой целью?

– Конечно, с целью произвести переворот в России…

И помню я, рассказывал об этой ночи уже через много-много лет Аполлон Майков, Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти Отечество…

– Итак, нет? – заключил он.

– Нет, нет и нет!

Утром, после чая, уходя:

– Не нужно говорить, что об этом – ни слова?

– Само собою.

Не получилось с Майковым, зато вышло с Н. П. Григорьевым. Этот человек стал особенно близок Достоевскому, он видел в нем своего рода начальника штаба тайного общества. Дела шли в гору. Достоевский жил в приподнятом настроении: есть перспектива, цель, а это поднимает дух.

И вдруг удар. Под утро 23 апреля 1849 г. в дверь Достоевского постучали – вошли жандармы. Писателя арестовали. Арестовали и его соратников по новому обществу, и Петрашевского с его единомышленниками. Всех привезли на Фонтанку, в помещение Третьего отделения. Там их встретил заместитель начальника Третьего отделения Леонтий Васильевич Дубельт, который и руководил всей операцией по разгрому революционных кружков.

Служебные обязанности Дубельта сводились к руководству сыском, тайными информаторами, т. е. агентами, и следствием. Со своими информаторами Дубельт работал весьма искусно. Группы Петрашевского и Достоевского взяли так быстро и чисто потому, что в окружение Петрашевского был внедрен один из лучших агентов Третьего отделения – И. Липранди. Итальянец по происхождению, он служил в России. При расследовании заговора декабристов этот чиновник дал полезнейшую информацию. Тогда ему и предложили сотрудничать с охранным отделением. Недолго подумав, он ответил согласием. Его самое серьезное задание – внедрение в кружок Петрашевского. Липранди активно участвовал в общей полемике, установил доверительные отношения с соратниками, в том числе с самим Петрашевским.

Когда обдумывался план, как дискредитировать Петрашевского, чтобы подвести его под арест, Липранди помог попасть в кружок еще одному агенту Дубельта – П. Д. Антонелли. План был прост: Антонелли должен посоветовать Петрашевскому тайно встретиться с людьми Шамиля, который возглавлял повстанческое движение на Кавказе против России. Если бы эта встреча состоялась, то Петрашевского и «кружковцев» судили бы за установление связей с врагом России (это не обсуждение теории Фурье, за которое трудно было осудить).

Операцию начали было готовить, даже подобрали на роль посланцев Шамиля двух черкесов из конвойной сотни императора. Но вдруг остановились: Дубельт не решился на откровенную провокацию. К тому же нашелся другой повод для возбуждения дела – чтение запрещенного «Письма к Гоголю» В. Г. Белинского (Липранди вовремя принес эту информацию своему шефу).

Дубельт хорошо руководил своим агентом – и задачи ставил, и советы давал, и ситуации разрешал. И агент старался. Благодарностью ему были чин полковника и работа в штате Третьего отделения (переход из агентов в офицеры – небывалый случай в истории охранных служб). Дубельт сделал своего тайного сотрудника ответственным за политическую цензуру и за агентов в политических кругах. Шеф учитывал и его тягу к сочинительству: Липранди уже был известен как автор интересных исторических трактатов.

Дубельт придавал операции по разгрому организации петрашевцев большое значение потому, что это была прежде всего организация интеллигенции. А интеллигенция, по его разумению, – это люди, генерирующие идеи, из их рядов выходят властители дум. И судьба России под их влиянием могла бы измениться.

Что же это за личность была такая – Дубельт?

С пятнадцати лет на военной службе, сообразителен и смел. Пулям не кланялся, и одна все же ранила его под Бородино. За храбрость и организацию дела был отмечен. Служил адъютантом у генералов – сначала у Дохтурова, потом у Раевского. Войну с Наполеоном закончил в Париже.

В Европе – цивилизация начала XIX в: дороги, товары, свобода. А в России – тайные офицерские общества. И полковник Дубельт близок к будущим декабристам. Однако разговоры о свободе – это еще не членство в тайной организации.

После восстания на Сенатской площади арест миновал командира пехотного полка Дубельта, но в список подозреваемых полковник попал. И перед Следственной комиссией, назначенной императором, постоять ему пришлось. Здесь-то его и увидел A. X. Бенкендорф, глава охранного ведомства, участвовавший в работе той комиссии. Увидел и запомнил: поведение полковника ему понравилось. Суда Дубельт избежал, но в реестре неблагонадежных остался. Продолжал служить. Однажды, вступив в конфликт с начальством, не выдержал и подал в отставку. И вот в этот драматичный момент Бенкендорф предложил Дубельту работу в Третьем отделении.

Глава русской секретной службы Бенкендорф тоже закончил войну в Париже, но вернулся с иными впечатлениями. Как человек мыслящий, он «увидел, какую пользу оказывала жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых введение этой отрасли соглядатаев может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления и пригласил… многих своих товарищей вступить в эту когорту, как он называл, добромыслящих» [352] .

И уговорил-таки Бенкендорф бывшего армейского командира служить в жандармерии. Соглашаясь, Дубельт предупреждает, что готов служить, только на честных началах, если ему не будут «давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно». Бенкендорф искренне считал жандармскую службу делом благородным и убедить в этом мог даже весьма искушенных.

Какой талант в деле сыска открылся в бывшем пехотном полковнике! Как никто, умел он по нескольким фактам выстроить картину и сделать прогноз. Через пять лет Дубельт уже генерал и начальник штаба жандармского корпуса, а вскоре и управляющий Третьим отделением. Жесткий, прямой характер, мешавший карьере в армии, способствовал карьере в секретной службе. Его ценили не только сослуживцы, но и те, кто был объектом его внимания.

Дубельт считался в ведомстве Бенкендорфа сотрудником самым просвещенным, причастным к литературе. Он работал с А. С. Пушкиным, А. И. Герценом, с редакторами всех «толстых» журналов. Они-то знали его главный метод – убеждение, уговоры. Это стиль Бенкендорфа, облагороженный терпением и деликатностью Дубельта, его готовностью сочувствовать, сопереживать. Трагедия моих подследственных, думал Дубельт, в том, что они шли «в ложном направлении». Он искренне сочувствовал им и пытался изменить «направление» их деятельности. Герцен заметил, что Дубельт умнее всего Третьего отделения, да и всех трех отделений Императорской канцелярии, вместе взятых.

По делу петрашевцев арестовали тридцать семь человек. Обращались с ними вежливо, режим был хотя и тюремный, но сносный. Обвиняли их главным образом в том, что они читали и обсуждали запрещенное «Письмо к Гоголю», написанное Белинским в связи с изданием гоголевской книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Гоголь приветствовал идею монархического правления на Руси, выступал защитником устоявшихся отношений, видел Церковь союзником государя в воспитании русского народа в духе верности режиму. Белинский обличал правящий режим страстно и зло: Россия – это страна, где «люди торгуют людьми», где нет «никаких гарантий для личности», а «есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей», где Церковь «всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма», а так называемая исконная религиозность русского народа – это скорее миф, чем правда.