Герой поневоле - Мун Элизабет Зухер - Страница 99

— Но мы ведь не на Альтиплано…

— Да, но ты родилась и выросла там. И именно там сформировалось твое отношение к основным ти пам человеческого поведения. Ты вписываешься в тс общество как… как женщина?

— Нет…

— И ты настолько отличаешься, что они чувствуют себя неловко?

— Да…

— Ну ты, по крайней мере, выбрала что-то одно. А то, бывает, в подобных ситуациях девушка решает, что она и плохая, и не совсем женщина одновременно.

— Что это значит… что я сейчас неполноценная женщина?

— Конечно же не это. С точки зрения Флота и большинства населения Династий, ты самая обыкновенная женщина. Целомудрие не совсем обычно, но вполне естественно. А кроме того, до настоящего времени тебе самой это не мешало.

Эсмей кивнула головой.

— Тогда я не понимаю, зачем об этом вообще волноваться. А все остальное — кошмары, воспоминания, неспособность сконцентрироваться и прочее — вполне поддается лечению. Если к моменту окончания лечения появятся какие-то новые вопросы, мы разберем и их.

Вполне логично.

— Я думаю, хотя это только мое предположение, что когда мы закончим терапию, ты легко решишь для себя, нужен тебе партнер или нет, и если да, то без труда найдешь его.

Сеанс за сеансом в спокойной уютной комнате, отделанной мягкими тканями в теплых тонах… Она уже не боялась окружающей ее атмосферы. Но ей все еще казалось неприличным так много времени говорить о себе, о своей семье, особенно когда Анни так строго оценивала поведение ее родственников.

— Это не мое дело, — говорила Анни. — Может, в конце концов тебе придется их простить, тебе самой станет от этого легче. Но делать это совсем не обязательно. Ни ты, ни я не должны делать вид, будто ничего не произошло. Мы реально сейчас разбираем все случившееся и знаем, что они усугубили последствия. Благодаря их реакции ты оказалась еще более беспомощной и несчастной.

— Но я действительно была беспомощной, — сказала Эсмей. Она накрыла платком колени, не плечи. Она уже научилась определять по тому, как кутается в этот платок, насколько она в данный момент расстроена.

— И да и нет, — ответила Анни. — В каком-то смысле любой ребенок этого возраста беспомощен перед лицом взрослых, детям просто-напросто недостает физической силы. Но физическая беспомощность и ощущение беспомощности не совсем одно и то же.

— Я запуталась, — призналась Эсмей. Она наконец-то научилась признаваться в этом. — Если человек беспомощен, то он чувствует, что он беспомощен.

Анни посмотрела на картину на стене. На этот раз это был натюрморт с вазой с фруктами.

— Я попробую объяснить. Ощущение беспомощности подразумевает, что что-то, что могло быть сделано, не было сделано, что тебе следует делать что-то, чего ты сделать не можешь. Человек не ощущает беспомощности, если не ощущает ответственности.

— Я никогда об этом не думала, — ответила Эсмей. Она примерила эту новую мысль к себе… так ли это?

— Ну, например… ты когда-нибудь чувствовала себя беспомощной во время грозы?

— Нет…

— Человек может ощущать страх, когда, например, вокруг бушует гроза, но не беспомощность. Противоположные беспомощности ощущения — уверенности и компетентности — развиваются в детстве, когда дети начинают познавать окружающий мир через действия. Пока человек не сознает, что что-то можно сделать, он и не переживает, если не может сделать этого. — (Долгая пауза.) — Когда взрослые перекладывают на ребенка ответственность за поступки, которые ребенок был не в состоянии контролировать, ребенок не может противостоять этому… так же как и последующему чувству вины.

— А… именно это они и сделали, — закончила Эсмей.

— Да.

— И когда я рассердилась, когда я все выяснила…

— Вполне естественная реакция. — Она и раньше это говорила. Но сейчас Эсмей по-настоящему расслышала это.

— Я все еще сержусь на них, — вызывающе сказала Эсмей.

— Конечно, — ответила Анни.

— Но ты говорила, что я справлюсь с этим.

— На это требуются годы. Не спеши… Вокруг еще так много всего, что может тебя рассердить.

После того что сказала Анни, ее злость показалась ей такой маленькой, такой ограниченной.

— Наверное, есть вещи и похуже….

— Сейчас мы не обсуждаем проблемы других людей, мы обсуждаем только твои проблемы. Тебя не смогли защитить должным образом, а когда тебе из-за этого стало плохо, тебя попросту обманули. В результате ты мучилась много лет и многое упустила в жизни.

— Я могла бы… Анни рассмеялась:

— Эсмей, я точно могу сказать одну вещь про ту маленькую девочку.

— Какую?

— У тебя была железная воля. Миру повезло, что твои родственники научили тебя чувству ответственности и долга, потому что, если бы ты вследствие всего происшедшего выбрала бы версию «плохой девочки», ты стала бы отменной негодяйкой и преступницей.

Эсмей рассмеялась и даже согласилась принимать нейроактивные препараты, когда Анни сказала, что она вполне к этому готова.

— Ну, как дела с психотерапией? — спросил Барин. Они разговаривали в первый раз после того, как его выписали из лазарета. Они пришли к Стене, но там никого не было. Ничего страшного. Эсмей все равно не хотелось сейчас лазить. Когда она смотрела на Стену, то представляла корпус корабля, отвесные поверхности.

— Приятного мало, — ответила Эсмей. Она ничего не рассказывала Барину о том, как они пробирались по поверхности корабля во время скоростного прыжка. Лучше поговорить о психотерапии. Уж очень неприятные ощущения, когда оказываешься в незащищенном пространстве при входе в скоростной коридор. — Сначала было не так плохо. Мы просто разговаривали с Анни. Я думаю, что мне даже это помогло. Но потом она настояла на групповых занятиях.

— Мне это тоже очень не нравится. — Барин наморщил нос. — Пустая трата времени… Некоторые просто ходят кругами вокруг одного и того же, и ничего конкретного.

Эсмей кивнула:

— Я думала, будет страшно и больно, но большую часть времени мне просто скучно…

— Сэм говорит, что именно поэтому сеансы терапии проводятся в определенном месте и в определенное время… потому что действительно скучно слушать, как кто-то часами говорит про себя. Это может выдержать только человек, который знает, что при этом надо делать.

— Сэм твой психотерапевт?

— Да. Хорошо бы, чтобы ты была в моей группе. Мне все еще трудно рассказывать им о том, что произошло. Они напирают на физические травмы, переломы и прочее. Но это не самое худшее… — Голос его замер, но она знала, что ему хочется поговорить с ней.

— А что же самое худшее?

— То, что я не смог оправдать ожиданий, возложенных на меня, — тихо ответил он, отводя взгляд в сторону. — Я ничего не смог сделать… я не смог остановить их… ничего не смог, ничего…

Эсмей кивнула:

— Мне тоже очень трудно себя оправдать. Хотя я и понимаю, что ничего не могла сделать, мне все равно кажется, что я сама виновата, что все произошло только из-за моей слабости, внутренней слабости, я имею в виду.

— В моей группе все постоянно говорят мне, что я ничего не мог сделать, но сам я думаю по-другому. Сэм утверждает, что я должен услышать это от человека, которому доверяю.

— От твоих родственников? — осмелилась спросить Эсмей.

— Он имеет в виду меня самого. Он считает, что я придаю слишком большое значение своей семье. Но стандарты своего поведения должен на самом деле устанавливать я сам. И судить себя уже в соответствии с этими стандартами. Но у него никогда не было такой бабушки, как моя.

— Или дедушки, как мой, — подхватила Эсмей. — Кажется, я его понимаю. Тебе стало бы легче, если бы бабушка сказала тебе, что ты сделал все, что мог?

Барин вздохнул:

— Не совсем. Я уже думал об этом и знаю, что бы я решил, если бы она так сказала. «Бедняга Барин, надо его взбодрить». А я не хочу быть «беднягой Барином». Я хочу быть самим собой. Каким я был раньше.

— Это не поможет, — ответила Эсмей. Она знала это по собственному опыту. — Это никогда не поможет. Ты не сможешь стать таким, каким был раньше. Ты можешь стать другим, измениться так, чтобы можно было жить, зная все, что ты теперь знаешь.