На островах ГУЛАГа. Воспоминания заключенной - Федорова Евгения - Страница 52

– Вы слышали? Едет начальство из Медвежки! Теперь нашим не поздоровится! Запоют!..

То передается от одного к другому:

– Слышали? Этап на 70 человек. 58-я! Точно, в УРЧ уже списки готовы! Это – на пересмотр!

…Но синие безоблачные дни шли один за другим. Не приезжало никакое начальство, не уходило никаких этапов, за исключением небольших групп доходяг, которые уже не могли двигаться на собственных ногах и которых грузили на подводу и увозили на «Северный».

У нас, на «Южном», имелся маленький лазарет на три палаты, куда помещали только тех, у кого были легкие заболевания типа гриппа с температурой или отравления. На «Северном» находился большой лазарет, куда свозили доходяг. Там же был и большой изолятор, и в него отправляли уркаганов за внутрилагерные преступления. «Северного» все боялись, так как знали, что в 37-м живым оттуда никто уже не выходил.

Хотя мы числились закрепленными по каким-то бригадам, особого порядка при выводе на работу не соблюдалось: все равно инструментов почти не было – на бригаду в 40 человек выдавали два-три топора и столько же тупых и беззубых пил. О выполнении нормы даже в шутку никто не думал. В мелколесье, куда нас водили, тощие карельские сосенки были в руку толщиной. Вероятно, только советские «руководители» с их бесхозяйственностью и тупым равнодушием к природе могли заставлять людей губить молодой никому не нужный лес, годный разве что на дрова. Невозможно даже представить, сколько этих тоненьких сосенок надо было срубить, чтобы получилось по пять кубометров древесины на человека!

Перед сопровождающими стояла одна задача: выгнать всех за вахту и отправить на работу. Поэтому утром из беспорядочной толпы у ворот отсчитывали по 40 человек – 20 пар, и они одна за другой, с двумя конвоирами и одной собакой отправлялись в путь.

Мы с Андреем старались пристроиться к какой-нибудь одной бригаде, и иногда нам это удавалось. Если же нас замечал нарядчик, начальник УРЧ или КВЧ, то обязательно разъединяли, выдергивали меня или Андрея из колонны и мы оказывались в разных бригадах. Очевидно, это доставляло им большое удовольствие!..

День предстоял томительно-длинный, невероятно жаркий, голодный. Свои 200 граммов хлеба – ведь мы не вырабатывали никакой нормы, и больше нам не полагалось – мы делили на две части. Один кусочек оставляли для обеда, а другой, тоненький кусочек черного хлеба, бережно прятали на груди и несли с собой.

Утром завтракали одной кашей – вернее, горячей водой, в которой плавали овсяные хлопья. Часам к одиннадцати начинало до того хотеться есть, что казалось: еще минута – и упадешь замертво, скатишься в черную бездну. Глаза заливало жаром, а если их закрыть, все ходит ходуном, как в сильную качку на море.

Только тогда мы завтракали… Доставали заветный, спрятанный на груди кусочек хлеба. Если поблизости бывала вода, ходили за ней под конвоем со своими кружками, потом начинали есть, откусывая крохотные кусочки, долго, тщательно и с наслаждением их разжевывая. Но что-то, чего нельзя было преодолеть, заставляло жевать и проглатывать все быстрее и быстрее – и уже буквально через мгновение тоненький ломтик хлеба исчезал в наших желудках.

И все же параксизм голода проходил, и желудки успокаивались часа на два, на три, потом все начиналось сначала. Но уже не было спасительного кусочка хлеба; оставалось разве что пососать янтарную слезинку застывшей смолы или пожевать какую-нибудь травку, горький, сводящий скулы мох и перетерпеть…

А когда мы уже брели по нашей бесконечной пыльной дороге «домой» и солнце светило нам в затылки, то кроме сосущей боли под ложечкой и слабой тошноты уже ничего не чувствовали. И даже «обед» в лагере, возле ямки с крысами вокруг, не вызывал такого бурного сокрушающего приступа голода… Вероятно, до того времени, когда мы превратимся в необратимых доходяг, ждать оставалось недолго. Ведь было понятно, что нас отправили сюда с одной целью – уничтожить, потому что, как мы узнали позже, всех, кого в 1937-м арестовывали по таким делам, как наши, поголовно расстреливали.

Нас, очевидно, тоже решено было уничтожить, но… «естественным путем», то есть голодом. Однако – чудеса существуют! За нас вступилась сама Природа, в милость которой не должен был верить советский народ. Помните лозунг: «Мы не можем ждать милостей от природы! Взять их у нее – наша задача!» Так вот, бедная карельская природа, а вернее, то самое мелколесье, которое не давало нам ни малейшей надежды выполнить хоть самую ничтожную долю «нормы», сама вступилась за нас и проявила-таки свою милость!

Дело в том, что перед конвоирами, сопровождавшими нас на работу, стояла задача, получив своих 40 человек (бригаду) и расписавшись за них, доставить нас на место работы. А дальше им было абсолютно наплевать, работаем мы или нет. За это отвечал бригадир или нарядчик. Дело конвоя – смотреть, как бы мы ненароком не удрали в тайгу с места работы; тогда-то им уж не поздоровится!

Но как уследить? Бригадир расставляет людей в мелколесье, да еще и поросшее кустарником, небольшими группками по три-четыре человека на довольно большом расстоянии друг от друга – так требует инструкция, иначе как же выполнять «норму»? А конвоиров-то всего двое, а собака и вовсе одна! Вот и поди уследи! И у конвоиров есть спасительное право – признать место работы «неподходящим»! Но им нельзя увести людей назад в лагерь до положенного времени, то есть до вечера. И тогда с полным правом конвоиры, собрав всю бригаду в одну кучу, укладывали ее у своих ног, предварительно выбрав для этого хорошую тенистую полянку среди самых высоких сосенок, – они ведь тоже люди, им тоже сидеть с нами до вечера!

Боже мой, какое блаженство! Лежать в благоухающем янтарем, еще прохладном поутру лесочке, вытянувшись и погрузив вечно ноющую спину в ложе из мягкой хвои, не шевелить ни одним членом своего тела… Законное «ничегонеделание»! Законный отдых длиной в целый день! Да, я еще самого главного не сказала: этот день шел «за счет охраны» – ВОХРа, и равнялся он 400-граммовой пайке хлеба! Четыреста граммов – наш обычный паек за целых два дня! Это действительно было счастьем и поддерживало наши силы на несколько дней. Спасибо вам, кривобокие, жиденькие карельские сосенки!

Если же нам удавалось попасть в одну бригаду с Андреем, да еще с нашим общим другом из «уголовного мира» В. Н. Экком, тогда это было уже не просто счастьем, а нашим «седьмым небом»! К сожалению, оно редко нам доставалось. В такие дни мы все лежали на небольшой лесной полянке. И конвоиры, и заключенные лениво дремали. Даже собака, сменив обычное озабоченное и деловое выражение морды на лениво-добродушное, дремала, положив морду на вытянутые лапы, лишь изредка вздрагивая острыми ушами.

Тени от деревьев медленно передвигались с запада на восток. В воздухе тоненько звенели комары, от которых мы лениво отмахивались ветками. Мы лежали рядом все трое и слушали бесконечные рассказы кого-нибудь из нас…

Слушать Владимира Николаевича Экка было не менее интересно, чем читать Ильфа и Петрова… Их было четыре брата в обычной интеллигентной семье. Ранняя юность братьев пришлась на начало революции, и, как и многие семьи, раскололась семья Экков – их жизнь потекла по совершенно разным руслам. Один из братьев стал известным кинорежиссером – поставил первую звуковую картину в советской России, ставшую известной всему миру, – «Путевка в жизнь». Второй стал врачом, да не простым, а «кремлевским»! А двое младших избрали… карьеру аферистов!.. Одним из них и был наш приятель Владимир Николаевич, человек с большим чувством юмора и большим обаянием.

Мне по своей наивности казалось: ну что за аферы могут быть в Советском Союзе?! Но, оказывается, бывают и аферы, и дела почище. Были у братьев и ограбления банков при помощи всего лишь двух игрушечных пистолетов; был и угон железнодорожных вагонов с грузом каких-то ходовых товаров, были и еще всякие «занимательные» истории, когда братьям, «работавшим» вдвоем, удавалось, в стиле Остапа Бендера или героев О. Генри, без особого труда охмурять доверчивых простаков.