Новейший философский словарь. Постмодернизм. - Грицанов Александр А. - Страница 348

Левинас в “Т. и Б.” посредством такого рода точек-экстремумов фиксирует состояние самостного мира личности как тотального одиночества. Связь Я с самим собою Левинас считает опасной рефлексией духа, ибо она связана с материальностью субъекта. Отличие я, которое принимается за другое, есть не что иное, как “отбрасывание” меня (“Я” существующее само по себе) посредством себя (“Я” распознающее собственное существование). Самоидентификация есть не только “исхождение” из себя, но и возвращение к себе. “Я” остается идентичным себе даже в процессе изменений, которые с ним происходят. Оно представляет их, размышляет о них. Поэтому, как утверждает Левинас, универсальная идентичность (тождественность), с помощью которой можно охватить все чужеродное, составляет основу субъекта, базис первого лица с его универсальной метамыслью “я мыслю” Поэтому именно в “Я” он фиксирует исходный момент процесса идентификации. “Я” сохраняет свою идентичность в своих изменениях и в другом смысле. “Я”, которое мыслит, прислушивается к собственному мышлению или ужасается его бездны, уже только поэтому в себе самом является другим. Оно открывает известную наивность собственной мысли, представляющей нечто, что “перед ней” таким образом, будто это нечто движется “перед им самим” “Я” “слышит себя мыслящим” и замечает при этом нечто догматическое, чуждое себе. Но “Я” сохраняет свою Самость, несмотря на эту изменчивость, по-преж- нему “совпадает с собой, неспособно стать отступником по отношению к этому “себе”, застигнутому врасплох.

Картезианскую формулу самосознания “мыслю, следовательно, существую” Левинас интерпретирует иначе. “Когито не является размышлением на тему сущности мысли” так как представляет собой “единственное отношение “Я” к глаголу в первом лице (ego sum)”, которое вводит нас в мир языка. Я мыслю о чем-то, значит, мое мышление объясняет не существование “Я” как субстанции, а существование того, о чем мыслю. Транзитивность глагола “мыслить” направляет нас всегда к предметам, во “вне”, но никогда не направляет к нашему Я. Лишь суждение “Я мыслю себя” могло бы убедить нас в существовании собственного “Я” В картезианском значении, считает Левинас, справедливее было бы утверждать “существую, следовательно, мыслю” Первоначальное отношение между “Я” и миром, в процессе которого “Я” раскрывается именно как Самость, реализуется как “пребывание в мире. Специфика “Я”, противопоставленного “другости” мира, концептуализируется в “сознающем сознании”, замкнутом на себе, слушающем только себя и занятом исключительно логическими спекуляциями самоосмысления.

Сущность интериорности (замкнутости) сводится Левинасом к безучастности, к извлечению “из него самого смысла своего существования” Данное бытие радикально обособленное “происходит из интериорного измерения” и “сообразуется с судьбой Гегеза” Развитие древнего мифа о Гегезе обладателе волшебного перстня, делающего его невидимым для людей, но не мешающего ему видеть их, — нашло свое продолжение в теории трансцендентального “Я” Гуссерля. Трансцендентальное “Я” находится вне мира, является источником, конституирующим смысл этого мира и смысл бытия человека в этом мире. Оно, как мифический Гегез, не нуждается в вопросах, поставленных извне; оно само задает вопросы и само отвечает на них. Сознание трансцендентального “Я” разворачивается исключительно в диалоге с самим собой благодаря способности “расщепляться” на часть наблюдающую и часть наблюдаемую на “Я”, радикально трансцендентальное в отношении мира, и “Я”, погруженное в мир, являющееся интегральным компонентом мира, который “Я” окружает. Это последнее “Я” — как неотъемлемая часть мира — и играет роль Другого. Сознание трансцендентального “Я” становится источником собственных содержаний. Такого рода ситуацию Левинас характеризует как неестественную, так как она основывает нечто такое, что ей противоречит, более того, ее отрицает. Эго невыполнимое присутствие Другого. Данная ситуация существенно переосмысливается в “Т. и Б.”

В качестве одного из структурных элементов диалогического пространства она оказывается интегрированной в целый комплекс условий, фундирующих отношение лицом-к-лицу, а значит, и данность другого. “Самость” — как обособленное бытие, и “Другое” как то, что это бытие превосходит (трансцендирует), коррелируют, производя таким образом “часть дискурса, т. е. конъюнктуру трансцендентности, разрывающую тотальность” “Гегемония” личности, замыкающейся всецело в собственном измерении тождественности, разрывается трансцендентностью другого, которая интерпретируется как идея Бесконечного, являющаяся неотъемлемым атрибутом Добра как этически ценностного феномена. Понятие Бесконечного более детально конкретизируется Левинасом в “желании невидимого”, интенция которого — “по ту сторону” всего, что может его удовлетворить, — есть вектор “обращенность к” Состояние “обращенности к” означает пребывание на пределе внутреннего и внешнего, которые представляют собой чистую интериорность и эксте- риорность. Пребывание на пределе это предшествование коммуникативной связи лицом-к-лицу. Самость как “нахождение в себе” оказывается обращенной к экстериорной сфере благодаря метафизическому движению. В качестве “семантической области” метафизического движения выступает Метафизическое Желание, интенция которого направлена непосредственно к Другому.

Внутренняя борьба мотивов, “желание невидимого” составляют базис этической метафизики, излагаемой в “Т. и Б.” Из этой невидимости, таинственности философ выводит тезис: “Истинным житием (жизнью. — С. В.) является отсутствующий” Но все мы пребываем в мире и категория “отсутствие” на нас не распространяется. Левинас фиксирует внезапное появление метафизики со свойственным ей статусом присутствия, но обращенной к “другому месту” Пределом данного движения является именно “другое место” радикально, абсолютно “другое” трансцендентное. Никакое путешествие, никакое изменение климата, окружающей среды не способны удовлетворить то желание, которое туда посылает. Метафизически желаемое Другое не является таким другим, как хлеб, который мы едим, как страна, где мы живем, как пейзаж, который рассматриваем, как собственное изменчивое “я” индивида. Все это Левинас именует просто другим как иным, ибо считает их такими реальностями, которыми любое Я может себя в очень высокой мере насытить, удовлетворить, как только ощутит в них потребность. Качественное отличие данных реальностей растворяется в идентичности субъекта, мыслящего о чем-либо или владеющего чем-то. Конфигурация данного коммуникативного события детерминируется психо-физиологическими потребностями и экономическими возможностями. Метафизическое Желание возникает не для удовлетворения. Левинас ссылается на бесконечные разговоры на темы удовлетворенных моральных, религиозных, сексуальных потребностей, чувства любви, чтобы продемонстрировать, что большая часть этих желаний отнюдь не безупречна. В том числе и любовь. Метафизическое Желание есть желание абсолютно Другого.

“Безусловно, пишет философ в “Т. и Б.” моя самая интимная интимность является мне чужой или враждебной; обычные предметы, пища, сам мир, в котором мы живем, оказываются другими по отношению к нам. Но отличие я от заселенного мира является только формальным. Оно соответствует моим возможностям в мире, в котором я пребываю” Метафизическому Другому свойственно иное отличие, которое не является формально-логическим отличием, обычным противопоставлением тождеству. Неметафизическое другое, инспирированное отнюдь не метафизическими желаниями, есть фундированная интериорностью жизнь и многообразные формы ее проявления наслаждения, пища, жилище и т. д. Это онтология со свойственным ей статусом присутствия. “Презентацию, представление экстериорного (внешнего) бытия, не присутствующего в нашем мире, не связанного с ним”, Левинас называет Лицом. В диалогическом пространстве “направленность встречи” детерминируется именно Лицом. Понятие Лица Левинас дистанцирует от чувственно воспринимаемых феноменов и центрирует в области этики и диахронии как темпоральном модусе этических отношений.