Суд - Ардаматский Василий Иванович - Страница 103

— Замечу сразу — вот тут вы что-то намудрили лишнего. Никаких специальных фильтров для обнаружения жуликов нам не придумать. Вы, Куржиямский, помните — рассказывали о вашей беседе с секретарем партбюро главка Сараева? И он сказал вам, что они свою главную задачу видят в воспитании у каждого работника чувства острой ответственности за работу на своем месте. Вот это и есть главный фильтр. И самый надежный. Но легко сказать — воспитать чувство ответственности у каждого. Осуществить это трудно. А вы еще говорили, что секретарь партбюро партийным работником стал недавно. Может быть, это дело поможет ему лучше понять всю сложность этой задачи, решать которую надо ежедневно. Я подумаю, как это изложить в записке покороче и поточнее. Ну, а вам пора отдохнуть, перенапрягать мозги — занятие опасное.

— У нас с Куржиямским мозги железные, — рассмеялся Владков.

— Не хвалитесь. Наша работа особая — извилина за извилину заскочить может запросто, — улыбнулся Раилев. — Недавно в троллейбусе — у меня с собой не было документов — понадобилось разменять рубль. Пассажиров всего четверо, и никто разменять не может. Я к водителю, но и у того тоже мелочи нет. Стою и думаю, но не о том, как мне быть без билета, а о том, почему водителю может быть выгодно не иметь мелочи? И объяснения этому найти не могу. А стою, думаю… Водитель посмотрел на меня, спрашивает: «Гражданин, вам что — плохо?» А мне и впрямь плохо…

Раилев весело посмотрел на молодых следователей:

— А в чем моя ошибка в троллейбусе — понимаете? Элементарнейшая ошибка! Я зацепился за ситуацию, минуя человека, и уже стал плохо думать о водителе, а он, может быть, честнейший человек. В нашем деле абсолютно всё че-ло-век… Можно придумать шикарнейшую версию. Шикарнейшую! А потом появляется перед вами человек, которого вы искусно вплели в свою версию, но по всем своим внутренним, а то и внешним параметрам человек этот в вашу версию не влезает. Вот вы, Владков, мне рассказывали, мастер быстро мастерить версии.

— Грешен — люблю, — улыбнулся Владков, — но частенько хватаю себя за извилины и говорю: «Стоп, не туда заехал, давай другую». У меня был случай — такую великолепную версию построил, пока ко мне из другого города везли преступника. Привозят, а у него — одна рука. И версия — в прах.

— Вот-вот, — подхватил Раилев. — Мой учитель по следственному делу не уставал говорить: вглядывайтесь внимательно и в Уголовный кодекс, и в глаза сидящего перед вами человека… Всегда помню одну свою историю военного времени. Я работал следователем в военной прокуратуре. И вот однажды доставляют с фронта ко мне на допрос майора. Была уже глубокая осень сорок первого. Начал этот майор войну почти у самой западной границы. Был дважды ранен, ко мне его привезли с рукой на перевязи. Ну вот, а где-то в районе Ржева он проявил прямо патологическую трусость, которая стоила крови. Он не отпирался, твердил: «Позор… позор…» Лицо красивое, дергается от нервного тика, сильно поседевшие волосы, а ему и сорока нет. Смотрю на него и не могу представить себе, что его расстреляют. А по тем временам ничего другого его не ждало, и всей работы мне — на час.

Начал допрашивать, так он то отвечает не по смыслу вопроса, а то вообще отвечать не хочет — не тяните, говорит, за свою трусость позорную я к расплате готов. Все ж допрос я постепенно наладил. Но как дойдем до того дня под Ржевом, у него точно выключается и мозг, и память, смотрит остановившимися глазами поверх меня и молчит. Начинаю ему напоминать, как было дело, а он только дергается всем телом и ни слова. Так я промучился с ним часа четыре, пока у меня не возникла мысль, что у него неладно с рассудком. Первое-то ранение у него было в голову — задело осколком и контузило, и было это за месяц до Ржева, а к медицине он не обращался. И я отправил его на медицинское освидетельствование. Неделя не прошла — сообщают из госпиталя, что у него нарушение рассудка на почве контузии, судить нельзя… — Раилев помолчал, улыбнулся и добавил: — Кончил он войну генералом, Героем Советского Союза. Мы с ним и сейчас дружим…

Куржиямский и Владков смотрели на Раилева расширенными глазами.

Раилев помолчал и спросил:

— Вы задумывались, в чем своеобразие этого дела? Мы сталкиваемся со взяткой, когда почти на каждую есть, так сказать, официальное подтверждение в виде противозаконных распоряжений. — И в отношении взяткодателей мы тоже уже получили немало официальных подтверждений — они-то деньги брали, как правило, из колхозной или какой иной кассы, только проводили это по расходам, которых на самом деле не было. Железные улики, ребятки. Последнее, что хочу сообщить вам, — принято решение произвести аресты. И вы, Владков, завтра же вылетайте в Донецк брать Залесского. Так что вам самое время пойти отдохнуть…

Раилев улыбнулся им обоим и вышел из кабинета — грузный, ссутулившийся, и впервые Куржиямский, глядя ему вслед, подумал, что он уже старый и, наверно, больной человек.

— Ну, что я тебе говорил? — радостно воскликнул Владков, и лицо его светилось. — На горизонте мое свидание с Аленкой и Катюхой!

Глава сороковая

Их арестовали в течение суток.

К Ростовцеву приехали домой на рассвете. Он сам открыл дверь и конечно же сразу все понял. В квартиру вошли Куржиямский, инспектор оперативно-технического отдела, участковый милиционер и двое понятых.

Постановления об аресте и обыске Ростовцев читал так долго, что Куржиямский не выдержал:

— Что-нибудь непонятно?

Ростовцев поднял на него взгляд и замер в напряжении.

— Не истязайте память, — помог ему Куржиямский. Я приходил к вам на работу, когда вы интересовались делом своего давнего сообщника Ревзина. О том деле в свой час мы с вами еще поговорим, а пока присядьте, пожалуйста, и распишитесь вот тут…

Ростовцев, не глядя, расписался.

— Где ваша жена?

— Вчера вечером уехала в Харьков, к родителям.

— Для ускорения обыска — где вы храните деньги, ценности?

— Никаких тайников у меня нет… и нет кладов.

— Все равно, Ростовцев, найдем, — тихо сказал Куржиямский и повернулся к инспектору, который уже вынимал из чемоданчика и раскладывал на столе свой поисковый инструментарий. — Приступайте…

Минут десять прошло в полной тишине, только слышно было, как попискивает в наушниках у инспектора, просматривавшего стену, да перешептывались стоявшие у дверей понятые.

Ростовцев сидел, откинувшись на спинку стула, и, положив руку на стол, механически барабанил пальцами. Халат у него распахнулся, открыв грудь, поросшую седыми волосами. Куржиямского его волосатая грудь почему-то раздражала, ему хотелось попросить его подобрать полы халата. Удержался, авось сам заметит…

Ростовцев запахнул халат, затянул потуже пояс. Постепенно шок проходил, и мозг его начинал работать все яснее. Везение кончилось… Везение кончилось — привязалась эта простая и, в общем, соответствующая истине мысль. Ему действительно же везло, и не один год.

А это последнее предприятие ему не нравилось с самого начала, когда Кичигин самовольно сделал себя главным в группе и чуть не объявил своей идею, которую он, Ростовцев, преподнес ему однажды на блюдечке. Но без Кичигина, надо признать, это дело быстро бы заглохло… хотя все время Ростовцеву казалось, что дело ведется неправильно — Кичигин, увидев, как легко идут в руки шалые деньги, дал волю своей жадности и перестал думать об осторожности. И вот результат. Приведется, так он выскажет это ему в глаза… Значит, тогда ему со «скорой помощью» не померещилось. А он в тот день все-таки уговорил себя, что-то было случайное совпадение. Идиот. Можно было бы часть денег переправить с женой в Харьков. Но, может быть, они ничего не найдут, в свое время тайник он своими руками сделал на совесть, и знает о нем только он да жена.

Впрочем, что ему теперь тайник? Разве жене пригодится — будет на что посылать ему посылки. И тут он вспомнил полученное месяц назад письмо Глинкина из колонии строгого режима — не письмо, а стон со слезами. Умоляет подумать о нем… Даст бог, окажемся вместе. А подумать о нас уже будет некому… некому…