Возлюбленная - Моррисон Тони - Страница 51

– Эй, есть кто-нибудь дома? – И Элла почти сразу откинула крюк на двери.

– Господи, где ж это ты прятался? А я-то Джону говорю: должно, слишком холодно, раз Штамп все дома сидит.

– Нет, я был не дома. – Он снял шапку и потер голову.

– Где же это? Уж точно не здесь. – Элла повесила две пары белья на веревку у плиты.

– Я утром к дому Бэби Сагз ходил.

– А что тебе там понадобилось? – спросила Элла. – Тебя что, приглашали?

– Это семья Бэби. И никаких приглашений мне не требуется, чтобы за ее семейством приглядеть.

Элла только языком поцокала. Этими доводами ее было не прошибить. Она сама была другом и Бэби Сагз, и Сэти, пока не случилось то Несчастье. С тех пор она один лишь раз поздоровалась с Сэти – кивнула ей тогда на карнавале, – обычно же и не смотрела в ее сторону.

– Там у них какая-то новая женщина живет. Я думал, может, ты знаешь, кто это?

– Да неужто б я не знала, если б в городе у нас кто-то новый объявился? – возмутилась Элла. – Какая она с виду-то, женщина эта? Ты уверен, что это не Денвер?

– Денвер я хорошо знаю. Эта похудее будет.

– Может, показалось?

– Я же своими глазами видел!

– Да в этом доме все что угодно увидеть можно.

– Оно так, конечно.

– Ты лучше Поля Ди спроси, – посоветовала Элла.

– Что-то я его никак найти не могу. – И это было действительно так, хотя нельзя сказать, чтобы он искал Поля Ди уж очень старательно. Не готов он был посмотреть в глаза человеку, чью жизнь сломал, когда притащился к нему с похоронными вестями.

– Он в церкви ночует, – сообщила Элла.

– В церкви? – Штамп был огорошен ее словами и страшно огорчен.

– Ну да. Попросил преподобного отца Пайка, и тот разрешил ему ночевать в подвале.

– Так там же холод собачий!

– Ну уж небось это он и сам знает.

– Зачем он это сделал?

– Похоже, чересчур гордый.

– Господи, зачем же в погребе-то! Любой из наших его бы к себе пустил.

Элла повернулась и посмотрела Штампу прямо в глаза:

– А что, у нас тут кто-нибудь мысли на расстоянии читать умеет? Ему всего и нужно-то было – попросить.

– С какой стати? Почему он должен кого-то просить? А самим предложить трудно было? Что же это делается, господи? С каких это пор чернокожий, приехав в наш город, спит в подвале, как собака?

– Не горячись, Штамп.

– Ну уж нет! Не будет мне покоя, пока у кого-нибудь из вас совесть не проснется и вы не станете вести себя как христианам положено.

– Да он там всего-то несколько дней.

– Ни одного дня он там не должен был быть! Ты все прекрасно понимаешь, Элла, но даже и пальцем не пошевелила, чтобы ему помочь! Не похоже на тебя. Мы ведь с тобой больше двадцати лет цветных из воды вытаскивали. А теперь ты мне говоришь, тебе, дескать, трудно человеку переночевать предложить. Рабочему человеку! Который уж как-нибудь сумел бы заплатить за себя.

– Если б он попросил, я бы ему что угодно дала.

– С чего это вдруг стало так необходимо, чтобы тебя просили?

– Я его слишком мало знаю.

– Ты знаешь, что он цветной!

– Ох, Штамп, да не терзай ты меня с утра пораньше! У меня и так настроения нет.

– Это из-за нее, верно?

– Из-за кого?

– Из-за Сэти. Он с ней сошелся и жил там, а ты не хотела, чтобы…

– Ну-ну, продолжай. Только лучше в воду не прыгать, коли глубины не знаешь.

– Ты это прекрати, девушка! Мы с тобой слишком давно дружим, чтоб ты передо мной прикидывалась.

– Ну послушай, кто знает, что там на самом деле происходило? Я и сама теперь не знаю, кто такая Сэти и откуда она родом.

– Что-что?

– Да, Штамп, я знаю только, что она вроде бы была невесткой Бэби Сагз, но теперь я и в этом не уверена. Где же он сам-то, а? И Бэби ни разу эту свою невестку в глаза не видела, пока Джон не притащил ее сюда да еще с новорожденной, которую я сама ей к груди привязала.

– Это я привязал девочку ей к груди! А к тому поезду с беглыми ты и вовсе отношения не имела! Что хочешь думай, дети-то небось ее сразу признали.

– Ну и что? Я ж не говорю, что она их матерью не была, но кто может подтвердить, что они действительно внуки Бэби Сагз? И вообще – как это ей бежать удалось, а ее мужу нет? И еще, скажи-ка мне, как это она умудрилась одна в лесу ребенка родить? Говорила, какая-то белая женщина вышла из лесу и помогла ей. Чушь! Неужели ты этому веришь? Белая? Знаю я, что это была за белая[10].

– О, господи, Элла, что ты несешь!

– Ежели что-нибудь белое бродит по лесу без ружья, ты сам знаешь, что это, и я с ним дела иметь не желаю!

– Вы ведь подругами были.

– Да. Пока она свое нутро не показала.

– Элла!

– Не может у меня быть таких подруг, которые собственных детей пилой кромсают.

– Ох и на опасном ты пути, девушка!

– Нет, я-то на твердой земле стою, где и намерена оставаться. А вот ты уже по уши утоп и дна под собой не чуешь.

– Ну ладно, хватит. Все это к Полю Ди никакого отношения не имеет.

– А как ты думаешь, почему он из дома сбежал? Ну-ка скажи?

– Из-за меня.

– Из-за тебя?

– Я ему рассказал… показал ту газету… насчет того, что Сэти сделала. И прочитал ему. Он в тот же день и ушел.

– Ты мне этого не говорил. Я думала, он знает.

– Ничего он не знал! Он и ее-то знал только по тем временам, когда они все вместе жили на ферме, откуда и сама Бэби Сагз сюда приехала.

– Он знал Бэби Сагз?

– Конечно, знал! И ее сына Халле тоже.

– Значит, он ушел, когда выяснил, что Сэти тогда натворила?

– Похоже, он мог бы наконец осесть, жить с нею одной семьей.

– Ты мне прямо глаза открыл. Я-то совсем по-другому думала…

Но Штамп и так прекрасно знал, что она думала.

– Да что ж, ты ведь сюда пришел не о Поле Ди говорить, – спохватилась вдруг Элла. – Ты о какой-то новой девушке спрашивал.

– Да, верно.

– Ну так вот: Поль Ди непременно должен знать, кто она такая. Или что оно такое.

– У тебя все духи да привидения на уме. Везде они тебе мерещатся.

– Господи, ты ведь не хуже меня знаешь: люди, что дурную смерть приняли, в земле остаться не могут.

Этого отрицать было нельзя. Даже Иисус Христос и то в земле не остался. Штамп съел кусок приготовленного Эллой домашнего сыра – исключительно из дружеских чувств – и отправился искать Поля Ди. Он нашел его сидящим на крыльце церкви; руки свешены между колен; глаза красные.

Сойер накричал на нее, когда она вошла на кухню, но она просто повернулась к нему спиной и потянулась за фартуком. Крики были ей нипочем: доступ в ее душу был закрыт – ни щели, ни трещинки. Хватит с нее. Уж она позаботится о том, чтобы держать их всех на расстоянии. Она прекрасно понимала, что в любой момент они могут снова раскачать ее, сорвать с якорей; могут снова наслать на нее птиц, хлопающих крыльями у нее в волосах. Могут высосать ее молоко, как это уже было однажды. Могут превратить ее спину в дерево – и это тоже было. Могут загнать в лес, когда она на сносях,

– и это было. Даже мысли о них пахли гнилью. Это они вымазали маслом лицо Халле и заставили Поля Ди грызть железо; это они живьем поджарили Сиксо и повесили ее родную мать. Она больше ничего не хотела слышать о белых людях; не хотела знать то, что знали Элла, Джон и Штамп о мире, созданном белыми на их вкус и лад. Да и нечего ей знать об их жизни, все это кончилось, как только птицы захлопали крыльями у нее в волосах.

Когда-то, давным-давно, она была мягкой, доверчивой. Верила миссис Гарнер и ее мужу. Она ведь тогда завязала узелок на подоле нижней юбки, спрятав туда сережки, даже не для того, чтобы их потом носить, а просто на память. Эти сережки заставляли ее верить, что среди них не все плохие. Что на каждого такого учителя найдется по крайней мере одна Эми, а на каждого учительского племянника и ученика – Гарнер, или Бодуин, или даже шериф, который тогда поддержал ее под локоть и отвернулся, когда она кормила Денвер. Но в конце концов она поверила тем, последним словам Бэби Сагз и похоронила воспоминания о сережках и о грезившемся ей счастье. Поль Ди, правда, снова все это выкопал из глубин ее души, вернул ей ее тело, поцеловав изуродованную шрамами спину, пробудил воспоминания о былом и рассказал то, о чем она не знала: о маслобойке, о мундштуке, об улыбке петуха Мистера… но когда услыхал то, чего не знал о ней, сразу начал пересчитывать ее ноги и даже не попрощался, когда уходил навсегда.