Возлюбленная - Моррисон Тони - Страница 36

– А я-то? Посиживал да полеживал, что ли? – И он решительно потащил ее за собой.

– Стой! Погоди! – кричала она. – У меня ноги совсем не идут.

– Тогда давай их сюда, – сказал он и, прежде чем она успела что-то возразить, уже посадил ее к себе на закорки и побежал по дороге мимо пустых бурых полей, быстро становившихся белыми.

Наконец он задохнулся, остановился, и она соскользнула с его спины, еле держась на ногах от смеха.

– Тебе и впрямь детишки нужны – ты с ними в снежки играть будешь, возиться. – Сэти поправила свой платок Поль Ди улыбнулся и подышал на руки, чтобы согреть их.

– Да, хотелось бы. Правда, тут нам без взаимного желания никак не обойтись.

– Еще бы! – откликнулась она. – И еще какого взаимного.

Было около четырех часов дня, они находились в полумиле от дома номер 124. И тут из этой белой пелены выплыла едва различимая, вся занесенная снегом фигура. И хотя Бел все эти четыре месяца выходила навстречу Сэти, оба они вздрогнули – настолько были поглощены друг другом и не ожидали увидеть ее так близко.

На Поля Ди она и не взглянула; она смотрела на Сэти. Без пальто, простоволосая, зато в руках несла большую шаль, в которую и попыталась закутать Сэти.

– Сумасшедшая девочка! – мягко побранила ее Сэти. – Разве можно – раздетая, в такой снег! – И она шагнула в сторону от Поля Ди, взяла у Бел шаль и постаралась как можно лучше укутать ей голову и плечи, приговаривая:

– Нужно же все-таки соображать! Холодно ведь, – и чуточку приобняла девушку левой рукой. Снег стал мокрым. Поль Ди ощущал леденящий холод там, где к нему только что прижималась Сэти. Он тащился за ними в двух шагах и тщетно старался подавить закипавший гнев. Увидев в освещенном окне силуэт Денвер, он не мог удержаться и спросил себя: «Ну а ты-то на чьей стороне?»

Сэти все решила сама. Ни о чем не подозревая, она разрубила этот узел одним ударом.

– Ну, теперь-то уж ты перестанешь спать в сарае, верно, Поль Ди? – Сэти улыбнулась ему, и, словно поперхнувшись холодным ветром, попавшим в трубу, печь дружески кашлянула в ответ на ее слова. Оконные рамы содрогнулись под порывом зимнего ветра.

Поль Ди поднял глаза над тарелкой с мясным рагу.

– Будешь спать наверху. Где полагается, – продолжала Сэти. – И никуда больше не уходи, слышишь?

Злоба, потянувшаяся было к нему с той стороны стола, где сидела Бел, развеялась, побежденная теплой улыбкой Сэти.

Лишь однажды прежде Поль Ди был так благодарен женщине. Когда выполз из лесу с мутными от голода и одиночества глазами и постучался в первый же дом в цветном квартале Уилмингтона. Той женщине, что ему открыла, он сказал, что будет очень ей благодарен и может, например, нарубить сколько угодно дров, если она даст ему поесть. Она неторопливо оглядела его с головы до ног.

– Нарубишь чуть позже, – сказала она и распахнула дверь. Она накормила его свиной колбасой – хуже для изголодавшегося человека и придумать нельзя,

– но ни он, ни его брюхо нисколько не возражали. А потом он увидел в спальне светлые ситцевые простыни и две подушки, и ему пришлось торопливо вытереть набежавшие слезы, чтобы она не заметила, как мужчина впервые в своей жизни плачет благодарными слезами. На чем только он не спал – на земле, на траве, в жидкой глине, в мусорной куче, на листьях, на сене, на усыпанном пустыми ракушками морском берегу… Но светлые ситцевые простыни – такое ему даже в голову не приходило. Он упал на них со стоном, и та женщина помогала ему притворяться, что он занимается любовью с ней, а вовсе не с ее постельным бельем. Он поклялся в ту ночь, набив брюхо свининой и утонув в роскошной постели, что никогда ее не оставит, что ей придется сперва убить его, если она вдруг захочет выгнать его из своей постели. И через восемнадцать месяцев, когда его купили банк Норт-Пойнта и Железнодорожная компания, он все-таки по-прежнему был благодарен ей за знакомство с настоящими простынями.

Сейчас он во второй раз испытал подобную благодарность. Он чувствовал себя так, словно его за руку увели от самого края пропасти на твердую землю. В постели Сэти – он это знал твердо – он способен был смириться с двумя сумасшедшими девицами, раз этого хочется самой Сэти. С наслаждением вытянувшись во весь рост, он смотрел на падающие за окном снежные хлопья, и ему было легко прогнать те сомнения, что охватили его в аллее за рестораном: да, он слишком многого от себя хотел. То, что он считал трусостью, другие, возможно, назвали бы здравым смыслом.

Прижавшись к нему всем телом и лежа у него на плече, Сэти вспоминала его лицо – там, на улице, когда он попросил ее родить ему ребенка. И хотя она тогда засмеялась и взяла его за руку, эта просьба ее испугала. Она быстро переключилась на мысль о том, как славно было бы заниматься с ним только любовью, если бы он хотел именно этого; однако ей страшно было даже подумать о том, чтобы снова родить. Нужно снова заставлять себя быть доброй, ласковой и проворной; нужны немалые силы, чтобы еще раз все это перенести. И непременно нужно было оставаться живой. Господи, думала она, избави меня от этого. Если ты не ослепнешь и не оглохнешь, материнская любовь убийственна. Для чего ему ребенок от нее? Чтобы прочнее привязать ее к себе? Чтобы оставить мету: когда-то он побывал и в этих местах? У него, верно, по всему свету дети раскиданы. Восемнадцать лет бродяжничал – уж нескольких-то точно после себя оставил. Нет. Дело не в этом. Просто ее собственные дети ему чужие. Ее ребенок, поправила она себя. Ее дочь Денвер. И еще Бел, которую она тоже считает родной дочерью. Ему неприятно делить ее с девочками. Слушать их веселый смех – над чем-то, ему недоступным. И их женского языка он тоже понять не мог. Может быть, его обижает даже то, что они не все свое время тратят на него? И вообще – они какая-никакая, а семья, но глава этой семьи не он.

Можешь зашить мне рубашку, детка?

Угу. Вот только блузку доделаю. У Бел только и есть что платье, в котором она пришла сюда, а ведь нужно что-то на смену.

Там пирожка случайно не осталось?

По-моему, Денвер уже утащила последний кусок.

И ведь не жаловался, даже не сказал ни разу, что спит где придется, даже и не дома, в сарае, почти на улице, с чем она, заботясь о нем, сегодня наконец покончила…

Сэти вздохнула и положила руку Полю Ди на грудь. Она понимала, что пытается лишь защититься от него, точнее, от нежелательной беременности, и ей даже стало немножко стыдно. Но ведь она и так родила четверых. Если ее мальчики когда-нибудь вернутся, а Денвер и Бел останутся с ней – что ж, тогда почти вся ее семья будет в сборе, верно? И она сразу же вспомнила тени, что держались за руки на обочине дороги. Неужели картина эта совсем не изменилась? А когда она увидела платье и башмаки – во дворе перед домом, из нее хлынули воды… Ей даже не нужно было видеть лицо Возлюбленной, горевшее от солнца. Она столько лет представляла его себе, мечтала о нем.

Грудь Поля Ди мерно поднималась и опускалась, поднималась и опускалась под ее ладонью.

Денвер закончила мыть тарелки и присела за стол. Бел, с тех пор как Сэти и Поль Ди вышли из комнаты, сидела неподвижно и сосала указательный палец. Денвер некоторое время смотрела на нее, потом сказала:

– Она хочет, чтобы он оставался в доме. Бел сунула палец еще глубже в рот.

– Пусть он уходит! – сказала она.

– Но Сэти ведь возненавидит тебя, если он уйдет.

Бел сунула в рот второй палец и вытащила коренной зуб. Крови видно не было, но Денвер сказала испуганно:

– Ой, ну неужели тебе не больно?

Возлюбленная смотрела на зуб и думала: ну вот, начинается. Еще рука отвалится или пальцы на руках и на ногах… Так она и будет разваливаться по частям, а может, и сразу вся развалится. Или как-нибудь утром, до того как Денвер проснется, а Сэти уже уйдет на работу, возьмет и взорвется, разлетится на куски. Как же трудно удерживать голову на шее, а ноги в бедренных суставах. Одной ей с этим не справиться. Многое она не помнила, и в том числе – когда же она впервые поняла, что в любое утро может рассыпаться на куски. Ей снились два сна: в одном она взрывалась, а в другом ее кто-то заглатывал. Когда у нее выпал зуб – странный такой кусочек кости, последний в ряду, – она подумала: уже начинается.