Набат. Книга вторая. Агатовый перстень - Шевердин Михаил Иванович - Страница 58

И она снова пускалась в длиннейшие разглаголь­ствования, хотя только что грозилась подвергнуть свой язык столь болезненной операции...

После долгих дней болезни Жаннат почувствовала се­бя лучше. К этому времени она оказалась в горах, в са­ду какого-то Алакула Хакима, на большой шумной реке... Алакул Хаким, дядя Касымбека, владел несметными бо­гат-ствами. Чистый воздух, аромат созревающих плодов, синие горы, толпящиеся по бокам долины, быстро влива­ли силы в измученное тело молодой женщины. Она вы­здоравливала. К ней вернулся аппетит. Она заметно по­правля-лась.

В Жаннат пробудился интерес к жизни. Она бродила по саду, завела друж-бу с забавными козлятами и вместе с ними забиралась по корявому стволу двухсотлетнего шахтута — царской шелковицы — столь огромного, что к нему вполне подходила пословица: «Одно дерево — це­лый сад!» На этом дереве зрели крупные красные, почти черные  ягоды   непередаваемо приятного   вкуса. Жаннат ела тут и любовалась видом на величественную реку, мчавшую свои воды под горой, на которой стоял дом Алакула. Она узнала вскоре, что река называется  Вахшем или по-другому — Сурхобом, а кишлак носит название Шир-уз и принадлежит Алакулу. Заглядывала Жаннат и во двор, и во дворовые помещения. Острый язычок её от­дохнул за время болезни, и она жаждала разговоров и бесед. Не осталось вскоре ни одного из представителей бесчисленных чад и домочадцев престарелого Алакула, с которым бы Жаннат не поговорила. Она умела расска­зывать просто и задушевно, и вскоре вся дворня знала и о Советской власти, и о великом Ленине, и о Красной Армии — друге трудящихся, — и об Октябрьской рево­люции. Дело дошло до того, что алакуловские батраки, и в особенности здоровый широкоплечий    Шукур, стали каждый день спрашивать у Жаннат: «А Ленин скоро придёт?» Не оставила в покое неугомонная Жаннат и Фариду. Вместо того, чтобы слу-шать её бесконечные назида­ния и рассказы о братце её Касымбеке, Жаннат приня­лась её агитировать и небезуспешно. Пожилой, не видав­шей жизни, проданной в ичкари с малолетства женщине вдруг открылись такие просторы жизни, что она сидела ошалевшая, округлившая глаза и непрерывно восклица­ла: «Оббо!», «Тауба!», «Да охранят нас, бедных женщин, чильтаны!»

Но тут же она спохватывалась:

— Ну, ну, хватит болтать! Ты мне совсем голову заморочила. Ты думаешь, чем жирнее воображаемый плов, тем лучше?! Ну нет, твоими сырыми мечтами меня не накормишь. Помалкивай уж лучше.

Но вскоре роли переменились. Из наставницы и про­поведницы добронравная Фарида превратилась в покор­ную, перепуганную, но любознательную ученицу. Она покачивала головой: «От всякого, кто в детстве был пло­хо воспитан, с возрастом счастье уходит. И подумать только, если бы не ты, доченька, я так и воображала бы, что мы, женщины, рождены рабынями, живём рабынями и умираем рабынями!»

Бегая по двору вперегонки со своими козлятами, Жаннат заскочила как-то на большой двор. Здесь её вни­мание привлекла шумная возня. Дряхлый старик (Фари­да сказала ей, что это сам Алакул) ругался и бранился с бедно одетыми дехканами. На земле валялись гупсары — козьи и бараньи шкуры. Из разговора выяснилось, что, по приказу Энвербея, гупсары у прибрежных жите­лей отбираются, чтоб никто не мог переплывать на дру­гую сторону реки. Жар почувствовала в груди Жаннат, когда поняла, что за Вахшем находится Красная Армия. Молодая женщина часами сидела теперь у пролома в дувале и до боли в глазах разглядывала скалы и рощи по ту сторону реки, надеясь увидеть родные островерхие буденовки.

И вдруг Фарида сказала такую вещь, oт которой Жаннат чуть не стало  опять плохо:

—  Мой брат Касым сказал: «Попроси разрешения у Жаннат зайти к ней».    Эх, что ты сделала с ним, дев­чонка, если он просит тебя, когда может приказы­вать?!

В страхе Жаннат заплакала. Но что она могла сказать?

Касымбек пришёл. Он держался поодаль, робко, как влюблённый. Он закрывал лицо шапкой. Он бормотал:

—  Не смотри на меня, красавица, умоляю... Я пришёл только взглянуть на тебя. Я пришёл только выслушать твои желания.

Жаннат молчала.

—  Душа моя, — чуть не рыдал Касымбек, — я в гла­зах твоих вижу страх. Не бойся. Клянусь, я не подойду к тебе, пока не стану здоров. Я не прикоснусь к тебе, не прикоснусь к твоему серебряному стану, пока болезнь не покинет меня. О любимая, мне знаменитый табиб ска­зал: «Ты будешь здоров и опять красив!»

Действительно, Касыма лечил какой-то великий табиб, вывезенный из далёкого Тибета. Ему все верили, хотя он был и проклятым язычником из монастыря Нималунга с священной горы Алина-Нангри. Мудрость мира пря­талась в его узеньких глазах-щелочках. Он знал всё! Со снисходительным презрением он отверг все лекарствен­ные снадобья, применявшиеся гиссарскими, самаркандскими и даже мешходскими табибами, фальбинами и прочими лекарями. «Ваша болезнь, — сказал табиб, — счи­тается неизлечимой!» «А вы что скажете,  вы?» — встревожился Касымбек. «Нет неизлечимых болезней!» — опустив глаза, проговорил тибетец, и тонкая улыбка тро­нула его тонкие губы. Безусое и безбровое лицо аскета и подвижника осталось бесстрастным. Таким же бес­страстным, непроницаемым оставалось оно и в дальней­шем. Тибетец осмотрел язвы и болячки Касымбека, он ни разу не поморщился, даже когда тяжелый запах ду­шил его. Он только заметил: «Болезнь запущена и пот­ребует многих лекарств». «Я выздоровлю?!» — вскричал Касымбек. «Сосредоточь свои мысли на излечении и по­винуйся мне!» Табиб потребовал золота. Не в качестве платы за лечение, нет. Золотые монеты он растирал в порошок и мешал с размолотыми драгоценными камнями и со многими снадобьями. Он привез с собой сорок лекарственных веществ Запада и Востока, Хабашистана и далёкой Японии. Целыми ночами напролёт тибе­тец что-то варил, жёг, мешал. Он ходил по степи и соби­рал травы. За некоторыми редкими специями и пря­ностями он гонял джигитов в Иран, в далекий Буджнурд, в древнейший центр индийской медицины — Кумбаканам и даже загадочную Лхассу. Редчайшие снадобья, кро­ме своей таинственности, обладали ещё другим свой­ством: они все были на вес золота. И золото из кармана кзылсуйского арбоба при содействии тибетца текло ручь­ем. И нельзя сказать, что он оказался шарлатаном и обманщиком. С неистовой радостью Касымбек ощутил прилив сил. Он ещё не выздоровел. Более того, не наблю­далось никаких признаков, что лечение остановило раз­рушения, производимые болезнью в теле, но чувствовал себя Касымбек гораздо лучше. А когда тибетец принялся делать китайские уколы и прижигания, продолжая пич­кать больного разными пилюлями своего собственного изготовления, Касымбек начал вставать с постели и да­же, хоть и изредка, выезжать верхом. Лицо его утратило свою одутловатость, пальцы заживали, почти исчезли ревматические боли. Перемены происходили столь рази­тельные, что Касымбек как-то решился заглянуть в зер­кало, и хоть на него глянула безбровая, искажённая мас­ка, он уловил в ней черты прежнего красавца, каким был ещё лет пять-шесть назад. Вполне естественно, что когда тибетец потребовал сто червонцев, чтобы послать за ка­кой-то чулмугуровой травой в Каракорум, Касымбек немедленно раздобыл золото, хоть и стоило ему это огром­ных трудов.

Чувствуя себя поздоровевшим, Касымбек ликовал. Ему не терпелось похвастаться своими успехами, и он всё чаще появлялся в саду у Жаннат. Она и не пыталась скрывать отвращение, но он не унывал. Он стоял обыч­но у калитки и говорил, обращаясь к Фариде:

— Сестра, что же ты молчишь?.. Ты расскажи моей ясноглазенькой, какой я красавец... джигит. О, ты разве забыла, как вздыхали по мне кареглазые регарки? Ни одна приглянувшаяся не могла устоять. Ха-ха! Скоро я опять буду здоров. Силы вливаются в моё тело! И смот­ри, госпожа Жаннат, я, как поэт Мансур-и-Ширази, преклоняюсь перед тобой, перед твоей красотой, я — мо­гущественный воин, перед которым трепещут люди и ангелы, — говорю тебе:

«В саду красоты есть тысяча подобных мне, несча­стному, страстно влюблённому в свежую розу твоего лица». Он закрывал лицо руками и с возгласом, похожим на рыдания, выбегал в калитку. Касымбек приходил ещё не раз.