Хроники Нарнии (сборник) - Льюис Клайв Стейплз - Страница 156

— Эй, парень, — окликнул привратник другого великана; тот, вылупив глаза, таращился на пришельцев, — беги в палаты, сообщи, — и привратник повторил то, что сказала ему Джил. Парень еще разок глянул на гостей, расхохотался и вышел вон.

— А тебе, лягушонок, — сказал привратник мокроступу, — похоже, не мешает малость промочить горло. — Он добыл черную бутылку, такую же, какая была у Зудня дома, но раз в двадцать побольше. — Только вот беда, — продолжал великан, — чаша, пожалуй, для тебя великовата, еще утонешь. Надо подумать. Ага! Солонка будет в самый раз! Однако, смотри, не болтай об этом там, наверху.

Формой солонка не походила на наши — узкая и высокая, она вполне сошла за стакан для лягвы. Великан наполнил сосуд и поставил на пол возле Зудня. Джил и Юстейс подумали было, что мокроступ из привычной осторожности откажется-от угощенья. Однако лягва пробормотал:

— Бояться надо было раньше, когда дверь еще не захлопнулась… — Сунул нос в стакан. — Пахнет недурственно… Но это, боюсь, еще ничего не значит. Надо пробовать, — и пригубил. — На вкус тоже неплохо. Но первому впечатлению нельзя верить. Продолжим? — И хлебнул как следует. — Ого! Ничего другого и ждать нечего! — И он глотнул еще разок. — А все-таки на дне наверняка гадость! — Сказал он и осушил солонку до дна. Потом облизал губы и обратился к своим спутникам: — Это, ребятки, я нарочно пробовал. Ежели я загнусь или взорвусь, или превращусь в ящерицу, или еще чего-нибудь, тогда вы будете знать: из их рук ничегошеньки брать не следует. Понятно?

Великан же, с высоты своего роста не расслышав слов мокроступа, вдруг расхохотался и взревел:

— Эгей, лягушонок, да ты прямо великан! Выхлебал зараз!

— Я тебе не лягушонок, я — лягва, — ответил Зудень заплетающимся языком. — И не великан, а этот самый… мокроступ.

В этот момент входная дверь отворилась; вернувшийся великан объявил:

— Их ждут в тронном зале.

Джил и Юстейс встали, а Зудень так и остался сидеть, бормоча:

— Мокроступ… моркопуп… Очень даже крупный мокро-поп… макрокруп…

— Проводи-ка их, парень, — сказал великан-привратник. — А лягушатину придется нести. Он немного перебрал.

— Ничего страшного, я в порядке, — бормотал Зудень, — Я лягва. Не лягушатина. Ничего подобного. Я добропорядочный мокролягвастоп.

Молодой великан ухватил его поперек туловища и понес. Дети шли следом. Процессия пересекла внутренний двор, и выглядела она не слишком торжественно. Зудень дергался в великанском кулаке, болтал руками и ногами — и впрямь лягушка! — однако его спутникам было не до веселья: они вошли в огромную дверь королевского замка — сердца их бешено бились, — потом, почти бегом поспевая за великаном, миновали несколько коридоров и оказались в необъятном зале. Ярко горели светильни, в камине пылал огонь, сверкали золотом потолок и карнизы. Слева и справа вдоль стен стояли великаны — сколько же их! — все в великолепных одеждах, а в дальнем конце зала на двух престолах восседали огромные фигуры — король и королева.

Шагах в двадцати от престолов остановились. Бяка поклонился, Джил сделала книксен (довольно неуклюже, потому что девочек в Экспериментальной школе этому не учат), а великан осторожно опустил Зудня на пол. Лягва сидел, растопырив свои длинные руки-ноги, и теперь, по правде говоря, стал похож скорее на паука или водомерку.

Глава 8

В Скальзубе

— Ну, Поул, давай, — прошептал Бяка.

Но во рту у Джил пересохло, так что она не смогла выдавить из себя ни слова и лишь сердито помотала головой.

Подумав про себя, что этого он ей никогда не простит (и Зудню тоже), Бяка облизнул губы и прокричал, обращаясь к королю великанов:

— С вашего разрешения, ваше величество! Дама в зеленом прислала нас с приветствием к вашему Осеннему Пиршеству.

Король и королева переглянулись, кивнули друг другу и улыбнулись; эти улыбки не понравились Джил. И все же король показался ей симпатичнее королевы. Он был красив — насколько может быть красивым великан, — с курчавой бородой и орлиным носом. Королева же была ужасно толстая, лицо имела жирное, густо напудренное и с двойным подбородком, — такое лицо всегда неприятно, что же говорить, если оно раз в десять больше обыкновенного. И тут король облизнулся. Обычное дело. Но язык его был столь велик и красен и высунулся так неожиданно, что Джил стало не по себе.

— О, какие хорошие детишки! — сказала королева. («А может, она и не такая уж и плохая», — подумала Джил).

— Действительно, — сказал король, — превосходные дети. Мы рады видеть вас в нашем замке. Дайте мне пожать ваши руки.

Он протянул вниз невероятных размеров длань, чисто вымытую, унизанную кольцами и с ужасными острыми ногтями. Его лапища явно была слишком велика для рукопожатия, и он осторожно потрепал гостей по плечам.

— А это что такое? — спросил король, указав на Зудня.

— Лягвоступ мокропорядочный, — проговорил Зудень.

— Ах! — вскричала королева, подбирая юбки. — Какая гадость! Да еще живая.

— Да нет, ваше величество, он хороший, — торопливо вступился Бяка. — Он вам понравится, когда вы познакомитесь поближе. Правда, правда.

И в этот момент — надеюсь, вы не разочаруетесь в Джил, узнав, что в этот момент она заплакала. Ведь ее можно понять. Замерзшие ноги, руки, уши, нос только-только начали отогреваться; снег растаял, и вода текла с нее ручьем; за весь день у нее во рту не было ни крошки, а ноги болели так, что, казалось, вот-вот подломятся. И надо заметить, заплакала она как раз вовремя. Королева вскричала:

— Ах, бедное дитя! Мы, ваше величество, совершаем ошибку, утомляя наших гостей. Эй, кто-нибудь! Проводите их. Накормите, напоите, умойте. Да чтоб девочка больше не плакала! Леденцов ей, кукол, капель от кашля — всего вволю! — гоголь-моголя с печеньем, колыбельку с погремушками. Не плачь, не плачь, девочка, а то к пиршеству ты будешь ни на что не годна.

Джил возмутилась (да и вы, полагаю, тоже), услышав о куклах и погремушках; впрочем, от леденцов и печенья она не отказалась бы, но предпочла бы что-нибудь поосновательнее. Дурацкая речь королевы, однако, возымела должное действие: Зудня и Бяку подхватили великаны-камергеры, а Джил — великанша-фрейлина, и разнесли их по комнатам.

Комната Джил, размерами с церковь, показалась бы весьма неуютной, когда б не жаркое пламя в камине, не ковер на полу, темно-красный и очень толстый. А дальше началось самое приятное. Девочку передали на руки старой королевской няньке. По великаньим меркам эта согбенная вдвое старушенция была совсем крошечного росточка, да и по человеческим меркам не столь велика — она, пожалуй, смогла бы встать во весь рост в обычной комнате, не проломив головой потолок. Нянька хорошо знала свое дело, только слишком уж часто цокала языком, приговаривая что-нибудь вроде: «Гули-гули, мой цветочек» или «Моя ласточка», или «Вот и славненько, моя крошка». Она наполнила великанью ванну для ног горячей водой и помогла Джил влезть в нее. Для тех, кто умеет плавать (а Джил умела) это был неплохой бассейн. И великаньи полотенца тоже хороши — немножко грубые, зато преобширные: вытираться не надо — завернись в такое и стой перед камином, наслаждайся. А великолепная одежда, в которую Джил переоделась, чистая, свежая, теплая, хотя и несколько великоватая, была явно пошита на человека, а не на великана. «Еще бы, — подумала Джил, — если дама в зеленом бывает здесь, значит, они могут устроить гостей и по-человечески».

Она оказалась права: стул и стол, за который ее усадили, были вполне человеческих размеров, ножи и вилки — тоже. И какое же это удовольствие — сидеть в чистоте и тепле! Или ступать босиком (обувку еще не выдали) по огромному ковру — что может быть лучше для натруженных ног? На обед — а может быть, на ужин, потому что дело шло к вечеру — подали луковый суп, жаркое из индейки, горячий пудинг, жареные каштаны и несметное количество фруктов.

Вот только нянька сновала туда-сюда, принося одну за другой великаньи игрушки: то куклу величиной с Джил, то деревянную лошадку на колесах — со слона, то барабан, то шерстяного ягненка. Все это, грубо сделанное и слишком ярко раскрашенное, совсем не понравилось Джил. О чем она и сообщила няньке, а та только и ответила: