- Вознесенский Андрей Андреевич - Страница 68

Взывая к одноликой клике,

молись Калигуле, Калигула.

Читаю: «Тело волосато,

затмил пирами Валтасара».

Читаю: «Громом рот замаран,

и череп лыс, как бюст из мрамора».

Ты, тонкошеий, думал, шельма:

«Всем римлянам одну бы шею».

Мразь гениального калибра,

молись, Калигула!

Малыш, ты помнишь, как, зареванный,

ты в детстве спал, обняв звереныша.

Сегодня ни одна зверюга

с тобой не ляжет. Нету друга.

А ляжет юноша осенний,

тобой задушенный в бассейне.

Забрызган кровью бог Адонис —

Нарцисс, Калигула, подонок!

И в низкий миг тебя из мрака

пронзит прозрение зигзагом.

Ты все познаешь. Взвоешь криком —

бедняга, иволга, Калигула!

Лежи, сподобленный нездешнему,

в бассейне ледяном и траурном,

катая ядра августейшие,

пока они не станут мраморными…

Молись за малыша, Калигула,

не за империю великую,

за мальчика молись.

Скулило

зверье в загонах. Им спокойней.

Они не знают беззаконий

и муки, свойственной тиранам.

Мы, все забрав, — себя теряем.

Молись за наше время гиблое,

мой тезка, гибельный Калигула.

Блестяща его книга «Вариации». Это «темы и вариации», в них эхо Гомера и Вергилия, Мандельштама и Расина.

Лоуэлл сближает культуры. Он относится к истории и культуре как к природе, которая сама есть предмет искусства. В переводах он всегда поэт, всегда Лоуэлл. Подлинная поэзия нуждается в свободе, в личности. Любимые стихи переписываются в тетрадь своим почерком. Не в крохоборстве, а в сути сходство. «Поэзия, не поступайся ширью, храни живую точность, точность тайн…»

* * *

Видели ли вы, как фотографируют зеркалкой?

Человек приставляет аппарат к животу или груди и смотрит на него, наклонив голову. Со стороны кажется, что человек рассматривает себя, занят изучением собственного пупа. Но нет! Идет процесс запечатления действительности.

Поэт — та же зеркалка, когда мир преломляется, попав через нутро. Отсюда и творчество — взгляд в себя, изучение внутреннего мира. А значит, и внешнего. Всегда опосредованно. Через личность.

А вот элегическая струна Лоуэлла:

УРОКИ

Не уткнуться в «Тэсс из рода дʼЭрбервиллей»,

чтоб на нас иголки белки обронили,

осыпая сосны, засыпая сон!..

Нас с тобой зазубрят заросли громадные,

как во сне придумали обучать грамматике.

Темные уроки. Лесовые сны.

Из коры кораблик колыхнется около.

Ты куда, кораблик? Речка пересохла.

Было, милый, — сплыло. Были, были — мы!

Как укор, нас помнят хвойные урочища.

Но кому повторят тайные уроки?

В сон уходим, в память. Ночь, повсюду ночь.

Память! Полуночница сквозь окно горящее!

Плечи молодые лампу загораживают.

Тьма библиотеки. Не перечитать…

Чье у загородки лето повторится?

В палец уколовши, иглы барбариса

свой урок повторят. Но кому, кому?

* * *

Раз мы заговорили о лесных снах, нельзя обойти стихи Уильяма Джея Смита. Кремневые скулы, невозмутимость, прорисовка век выдают в нем индейца по происхождению. «Чероки», — устало, но с достоинством поправит он вас, когда вы радостно станете лепетать ему про ирокезов и прочий куперовский ассортимент. Чероки — древнейшее из индейских племен.

Интересный мастер, Смит в прошлом году обрел звание Поэта при Библиотеке Конгресса. Для американских поэтов это ежегодный титул типа премии. Стих его современен, напряжен. Свои книги он издает в обложках из алюминия. Мне довелось видеть, с каким восторгом аудитория, далекая от английского языка, слушала его перевод «Телефона» Чуковского — так снайперски адекватно звучали стихи!

У.-Д. Смит, как Оден и Лоуэлл, включает в свои сборники переводы стихов наших поэтов. Я рад, что «Осень в Сигулде», «Оза» и другие гостят в их книжках. Я пригласил в мою книгу «Поезд» Уильяма Джея Смита, как и другие вариации на его темы. Когда я переводил его, с первых же строк «Поезда» меня охватило странное волнение. Оно не объяснялось только превосходным стихом.

«Снег сырой, как газета…»

Давным-давно, провожая Назыма Хикмета в мокрой переделкинской метели, я услышал этот снежный газетный шорох. Я наивно и неумело записал тогда его в школьной своей тетрадке. Давно это было.

Он болен, Назым Хикмет.

Чтоб не простынуть в ветреный день,

Он обвертывает грудь газетами

И идет —

Куда глаза глядят —

В серый снег,

Который сам как газета —

В сырой и шуршащий снег.

Снег шуршит.

Шуршат листами газеты.

На груди у поэта шуршат событья.

Листья,

Листья

В Стамбуле шуршат.

Вы видели, как в мясных лавках

Набухает кровью газета,

Облегая печень, сердце

И прочую требуху?

Вы видели —

Сердце в клетке —

В грудной клетке —

Колотится, как о кольчугу,

О стальные строчки

Газет?

Этот газетный снег не отпускал меня, неотвязно стоял в сознании, чтобы сегодня — надо же! — прошуршать в стихах чужого поэта. Окунемся в этот снег. Странный, пропитанный копотью, тревожный снег Уильяма Джея Смита.

ПОЕЗД

«Какой поезд придет перевезти меня через этот огромный город?»

Надпись на стене метро

Снег сырой, как газета,

шрифт, пропитанный смогом,

этот город офсетный

я б забыл, если б смог бы.

Опускаюсь в метрошку,

ожидаю в туннеле сабвея —

потрясает до дрожи,

как Евангелие от Матфея.

Сеет сажа на рельсы, как плохой дымоход…

Что за поезд придет?

Память движется цепью,

точно скрипы вагонные.

Вновь я мальчик. Я с мамой

бегу по торнадо в агонии.

Как вуаль ее платья лилова! Как дует!

Идти и идти нам.

Из домов развороченных

спальни

свисают как части интимные.

Вылетают гробы из кладбища,

циклон в апогее.

И валялись столбы в проводах, точно в черных

спагетти.

Нас тошнит. Как мне боязно, мама!

Хочу голубой небосвод…

Что за поезд придет?

Твердь Земли — ты эмблема покоя

(по Дарвину).

Устаревшие данные!

А носило ли вас, как в разболтанном сейнере,

в паническом землетрясении!

Кони, трупы животных,

люди, пачки с разорванным хлопком.

Ненасытно

земная зевота

разевается и захлопывается.

Нас родившая мать поглощает обратно в живот.

Что за поезд придет?

Мы не ждем катастрофы. Мы пьем

лошадиными дозами.

Груды трупов наяривают бульдозеры.

Наш голубенький шарик превращаем

в пустыню.

Человек на Луне шарит лапами в шлаках

остылых.

И привозит оттуда

каменюги с мертвящим названием,

чтоб прибавить их к грудам

земных бездыханных развалин.

Но расстреливаемый, прозревая, бросает

убийцам:

«Хватит! Бросьте знамена!»

И падает навзничь под блицем.

Мир шуршит как газета.

Пахнут кровью дешевые роли.

Все страшнее в кассете

непроявленный ролик.

На глазах у растерянных

телекамер и линз журналистских

возле хижин расстреливают

крохотулек людей луноликих.

Два десятка убитых. Незначительный эпизод…

Что за поезд придет?

Снова мальчика вижу, уменьшенного памятью.

Сыплет спелый шиповник.

Я иду с моей маленькой матерью.

Все меня увлекало —

тишина лесовая,

вода в форме лекала

и индейские палочки для рисованья…

Я забыл тебя, мама,

у ручья со светящимся донышком.

Завтра в мраке чулана

я найду тебя стонущей.

И дубинка обидчика

будет тяжко лежать на ступенях.

Жизни рожа обычная

обернется тупым преступленьем.

Я ползу к тебе, мама,

на коленях по собственной жиже блевот.

Что за поезд придет?

Что за ночь? Что за поезд придет? Что за дерево?

Сикомора? Надежда? Дорога потеряна!