Последний танцор - Моран Дэниел - Страница 19

3

Вневременной шар, холодный и чужеродный, покоился в центре экспериментального комплекса "Б" лаборатории «Титан индастриз» — длинного и тускло освещенного ангара, где генерировалось самое мощное на Земле поле замедления.

Облаченный в черный с серебром скафандр, сержант Гвардии Миротворческих сил Сэмюэль де Ностри сидел на скамье в конце помещения. Шлем от гермокостюма лежал рядом с ним.

Остальные миротворцы стояли на постах по всему периметру ангара, попарно охраняя каждый вход и выход. Отдельная группа гвардейцев, вооруженных универсальными «эскалибурами», оцепила хронокапсулу. Всем им было строго запрещено разговаривать друг с другом, а особенно с де Ностри.

Несмотря на слабую освещенность, де Ностри, как и другие гвардейцы, отлично видел все окружающее. Его глаза сильно отличались от тех, с которыми он появился на свет двадцать семь лет тому назад. Модифицированные органы зрения гвардейца-киборга превосходили натуральные по всем параметрам. Зрительные нейроны в мозгу сержанта воспринимали зеркальную сферу как сверкающую в огнях елочную игрушку. Он старался не смотреть на медботов — медицинских роботов, выстроившихся в ряд справа от него. Их присутствие нервировало сержанта.

А еще он изо всех сил старался не смотреть в сторону важных шишек: представителей командования Миротворческих сил, МКР, референта из Администрации Генерального секретаря и еще полудюжины чиновников высокого ранга, стоящих на наблюдательной платформе по левую руку. Двоих он знал лично. Макги был агентом Отдела спецопераций Министерства по контролю за рождаемостью, а референт, Александр Моро, родной внук самого Жюля Моро, по слухам, являлся близким другом Генерального секретаря Эддора.

Но пуще всего он страшился встретиться взглядом с Мохаммедом Венсом, офицером по особым поручениям, пристально наблюдающим за ним с платформы. Де Ностри не знал, что его ожидает. Венс не сказал ему, когда предложил вызваться добровольцем. Само собой подразумевалось, что такое предложение — высочайшая честь, оказанная ему исключительно благодаря безупречному послужному списку и происхождению: ныне покойный дядя Сэмюэля, Жан-Луи де Ностри, заслуженно считался величайшим генным инженером двадцать первого столетия. Стоит ли говорить, что сержант согласился, не раздумывая.

И только теперь, когда он узнал, что ему предстоит, Сэмюэль де Ностри начал подумывать, не слишком ли он поторопился, подписавшись на это дело.

Внутри этого чертова поля могло оказаться все что угодно, абсолютно все! Предыдущей ночью Сэмюэль так и не смог заснуть, вспомнив сказку, которую ему рассказывали в детстве, — сказку про джинна в бутылке.

Джинн обладал огромной мощью, и через тысячу лет, проведенных в заточении, он дал клятву, что исполнит любые три желания тому, кто откроет пробку и выпустит его на волю.

Спустя две тысячи лет он поклялся вечно служить тому, кто освободит его из бутылки.

Через три тысячи лет разочарованный джинн в сердцах дал страшную клятву, что до конца времен будет мучить и терзать несчастного, который вернет ему свободу.

Сэмюэль де Ностри все утро тщетно пытался забыть эту сказку.

Кевин Хольцман похлопал его по плечу и сказал:

— Поднимайся на платформу и стой у отметки.

Сэмюэль де Ностри сделал три шага вверх и два вперед. Сейчас он находился внутри периметра черных опор, которые будут генерировать внешнее поле. Отметка, о которой говорил Хольцман, представляла собой просто кусок липкой ленты, в спешке наложенной на сияющую чистотой поверхность платформы.

Теперь киборг имел возможность рассмотреть зеркальную поверхность капсулы с расстояния всего тридцать сантиметров. Лучше бы он этого не делал. Оболочка сферы отразила его собственную физиономию в чудовищно искаженном виде, как кривое зеркало в комнате смеха.

— Надеть шлем.

Де Ностри с молниеносной быстротой, выработанной годами практики, защелкнул шлем. Вот и еще одна из причин, по которой ему предложили вызваться добровольцем: он три года прослужил там, где привычка носить скафандр становится второй натурой. Все звуки внешнего мира исчезли, и де Ностри почувствовал легкую вибрацию. Его периферийное зрение было замещено индикаторами шлема. Теперь шар стал всем его миром, единственным, что он видел.

На индикаторе в крайнем правом углу поля обзора загорелась красная семерка. Первые шесть каналов представляли общедоступные частоты связи. Каналы номер семь и восемь были резервными и использовались только Миротворческими силами. Остальные, с девятого по двенадцатый, предназначались для Космических сил.

Де Ностри четко произнес:

— Команда: на седьмом.

Через мгновение до его ушей донесся глубокий, рокочущий голос комиссара Гвардии Мохаммеда Венса:

— Сэмюэль?

— Я, мсье комиссар.

— Помни, что ты представляешь интересы и защищаешь репутацию Миротворческих сил. Не теряй головы и не натвори глупостей.

— Слушаюсюв, мсье комиссар!

— Надеюсь, я не ошибся, выбрав для этого задания тебя. Доктор Хольцман хочет поговорить с тобой на третьем канале. Де Ностри нахмурился.

— Есть. Команда: на третьем.

Голос ученого, резкий и скрипучий, заполнил шлем де Ностри. Говорил он с преувеличенной бодростью:

— Ну как, готов встряхнуться, старина?

Де Ностри плохо понимал по-английски, а в радиосвязь не была введена программа перевода, поэтому ему потребовалось несколько секунд, чтобы перевести иностранные слова.

— Если я правильно понял вас, то да. Думаю, я готов. Вы... вы говорите по-французски, мсье Хольцман?

— Конечно.

— Пожалуйста, перейдите на этот язык. Секунда полной тишины, потом сухой смешок Хольцмана. Он заговорил на французском почти без акцента:

— Как хочешь. Нам осталось минута и тридцать секунд. Я буду отсчитывать по пять в обратном порядке, начиная с тридцати секунд. Когда установится внешнее поле замедления, шар раскроется почти сразу же. Помни: самое важное, что ты должен сделать, — это выключить генератор поля шара, если ты его обнаружишь и поймешь, как это сделать. Только не повреди его; возможно, он работает на аннигиляции материи и антиматерии. Поверь, мне никак не улыбается выключить поле через неделю и обнаружить внутри спекшуюся корку.

— Надеюсь, до этого не дойдет, мсье.

Стоя в пяти метрах за панелью управления полем, Хольцман удивленно моргнул — гвардейцы Миротворческих сил никогда не отличались чувством юмора, — а потом немного устало улыбнулся.

— Я тоже. Если ты не сможешь выключить генератор, постарайся находиться как можно дальше от него при счете «сорок пять». Когда наше поле ослабнет, шар восстановится. Ладно, начинаю отсчет... тридцать секунд... двадцать пять...

Де Ностри обнаружил, что невероятно сильные мышцы его брюшного пресса, укрепленные при помощи трансформирующего вируса, бесконтрольно и болезненно сжались.

— ...двадцать...

Глубокое дыхание. Нанокомпьютер в основании черепа заметил выброс адреналина и включил стандартную программу реакции на угрозу. Сэмюэлю пришлось отвлечься, чтобы блокировать программу, когда компьютер попытался включить лазеры, скрытые в кончиках его указательных пальцев. Он с ужасом представил, как объясняет комиссару Венсу, почему он прожег дыры в собственном гермокостюме, и мысленно содрогнулся.

— ...десять...

«Через пятьдесят пять секунд, — отвлеченно подумал Сэмюэль де Ностри, — пройдет неделя».

— ...четыре... три... два... один...

В последнее мгновение сержант вспомнил, что надо зажечь фонарь на шлеме.

— Пуск.

Табло в левой части шлема мигнуло и показало ярко-красную цифру «45».

Мир исчез в светящемся белом облаке.

Он обнаружил, что заключен в тесный, сияющий кокон.

Кубическое поле замедленного времени в лаборатории «Титан индастриз» едва вмещало шар пришельцев. Де Ностри стоял, а поле находилось у него за спиной, над головой и под ногами. Оно окружало платформу с хронокапсулой, и это основание, еще недавно устойчивое и твердое под ногами, внезапно показалось ему зыбким и эфемерным. Единственный свет давал его фонарь, но между зеркальной поверхностью поля замедления и зеркальной поверхностью вневременного шара было так светло, что фонарь через секунду автоматически убавил яркость.