Рыжее знамя упрямства (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 76

— Давайте решим все завтра. Утро вечера мудренее, — предложил рассудительный Мультик.

И все согласились, что это — самое правильное.

— Тем более, что ночью ожидается одно интересное явление… — вставил свое слово Сергей Владимирович Каховский.

Корнеич обернулся.

— Аида Матвеевна, будьте любезны, подойдите к нам…

Она подошла. С поджатыми губами на нерешительном лице.

— Аида Матвеевна, мы решили, что обсудим все вопросы завтра, — сообщил Корнеич. — Сегодня не до того. Скоро ужин, потом спуск флага, а после спуска вообще не принято касаться важных дел. Завтра до обеда я вам позвоню…

— Да, но… ну, хорошо. Но все-таки что ответить ребятам? И присылать ли завтра за вами автобус?

— Завтра я позвоню, — повторил Корнеич. А Ксеня вдруг добавила:

— Ребятам скажите, что мы их любим…

Это неожиданное заявление все встретили молчаливо и одобрительно.

— Ну… хорошо, — опять сказала Аида. — Мы будем ждать… До свиданья…

Ей вразнобой ответили "до свиданья, а кто-то даже "до свиданья, Аида Матвеевна". Кинтель галантно проводил ее до моторки. Моторист Федя не менее галантно помог ей сесть. Моторка зафырчала и отошла. Аида оглянулась и нерешительно помахала растопыренными пальцами. Несколько человек помахали ей вслед. Правда, без большого чувства.

— Люди, не расходитесь, — попросил Корнеич. — Есть еще вопрос. — Он подождал, когда вернется Кинтель, посмотрел на каждого. — Вопрос о Нессоновых…

— А чё мы сделали? — дурашливо спросили они разом.

— Много чего… Достаточно, чтобы спросить: не пора ли им стать капитанами?

— Мамочка… — выдохнула Ксеня. Так забавно, что все развеселились. Но только на секунду.

— А как же… Ведь нужен общий совет, — усомнился Равиль Сегаев.

— Здесь большинство командиров, — объяснил Корнеич. — Два капитана, флаг-капитан, флагманы. Сергей Владимирович и Саня Денисов — флагманы-ветераны, они всегда имеют право голоса. Роман ушел в отставку в звании флаг-капитана, и раз он сейчас с нами, значит, тоже имеет право голосовать. И если все мы проголосуем "за", никто не отменит нашего решения… Игорю, кстати, капитанство необходимо еще и как командиру барабанщиков. Раньше такой командир всегда был в совете, независимо от звания, а потом как-то это правило забылось… Ну, как?

— Дык чего. Голосуем, — сказал Кирилл Инаков.

Корнеич предупредил:

— Голосуют только капитаны, флаг-капитан и флагманы… Итак?..

Естественно, проголосовали "за". Мультик тут же притащил желтый пастельный карандаш и на штурманских нашивках Нессоновых вывел по одному широкому угольнику.

Рыжик вдруг схватил стоявший неподалеку барабан и лихо сыграл "Корабельный марш", которым обычно поздравляли награжденных. Все зааплодировали его находчивости.

— У меня предложение! — быстро сказал Словко (эта мысль осенила его сию минуту). — Про Рыжика. Он в отряде почти год. И… он вообще… он такой, что вполне уже заслужил звание подшкипера. Недавно во время шторма он… ну, вы знаете…

— В самом деле! — воскликнула Ксеня. — Давно пора! Какие мы недогадливые…

Тут же проголосовали за Рыжика. Он засопел и нерешительно заулыбался.

— Яхтенному матросу Прохору Кандаурову, более известному под именем "Рыжик" присвоено звание подшкипера "Эспады", — голосом герольда объявил Кирилл Инаков. — Ура.

Игорь взял у Рыжика палочки и, не снимая с него барабана, сыграл "Корабельный марш". Оно и правильно: неловко было Рыжику поздравлять самого себя. Ваня Лавочкин старательно вывел на матросской нашивке Рыжика первый командирский угольник. Жек незаметно пожал Рыжкину ладонь: мол, сейчас было общее поздравление, а это лично от меня…

— Перекур, — объявил Корнеич.

Он, Каховский, Кинтель и Салазкин отошли в сторонку.

— Я только сейчас сообразил, — весело удивился Каховский. — Перекур, а мы ведь все некурящие. Да? Я пробовал было, да потом бросил. В экспедициях с этим лишняя морока, да и студиозусам дурной пример ни к чему.

— А я бросил во втором классе, — посмеялся Салазкин. — После первого раза, когда меня вместе с другими пацанами заметила за гаражами соседка. Отец выдрал меня хлипким клеенчатым пояском. Процедура была совершенно безболезненная, но меня ошарашил сам факт. Это что же такое ужасное я наделал, если мой милый интеллигентный папа вынужден положить меня на колено и, задыхаясь, лупцевать по заднице… А потом я сам себе говорил спасибо, что больше не начал. Был бы курящий, в яме свихнулся бы без табака, бывали такие случаи…

— У тетушки Вари был медицинский жгут, — предался воспоминанием и Кинтель (торопливо, чтобы сбить Салазкина с воспоминаний о яме). — Это вам не клеенчатый поясок. Она им грозила каждый раз, как унюхает. Ну, я и завязал от греха подальше… Потом правда, в пятнадцать лет, попробовал снова. Это когда Алка Баранова перестала писать из Хайфы. До сих пор боюсь: вдруг угрохали ее там террористы. Ни ответа, ни привета… Вот я и задымил. Но после каждой сигареты жутко болела голова: видать, последствия. Плюнул… Если не получится женитьба, начну снова, терять нечего…

— Получится, получится, — пообещал Салазкин, который был в курсе всех дел Кинтеля.

— Я дымил в Афгане, — признался Корнеич. — Там без этого было невмоготу. А после ранения почему-то как отрезало. Закурю — тянет рвать… И слава Богу. Нашему народу такой пример нужен еще меньше, чем студентам… А наследнику — тем более…

"Наследник" в это время воспитывал подопечного Васятку. Орешек радостно пищал, потому что Ромка поднял его над головой и нес к озеру. Обещал, что сейчас, мол, "закину эту липучую личинку на глубину и разом избавлюсь от всех забот". Вина "личинки" была в том, что он раза два осторожно приставал к Ромке: будем ли сегодня еще купаться?

Подоспевший Кинтель рассудил, что вина не велика, а искупаться перед ужином будет полезно всем.

Так и сделали. Потом съели по миске овсяной каши, сваренной из концентратов, запили чаем, в котором плавали сухие сосновые иголки. Мастер и Маргарита заявил, что там плавают еще и дохлые головастики, но этот факт не нашел подтверждения.

После ужина занялись кто чем. Владик Казанцев и Мишка Булгаков взяли луки и пошли "у моря искать дичины". А точнее, пулять никому теперь не нужные стрелы в озеро — кто дальше. Стрелы золотились под вечерним солнцем, вертикально втыкались в воду и, погрузившись наполовину, торчали, как длинные восковые свечки.

Жек взял у Словко мобильник и звонил матери, что "никуда я не девался, а в лагере под начальством прежних командиров, и Словко тоже здесь и передает горячий привет…"

Рыжик и Сережка Гольденбаум, сели у поставленного в траву барабана и по очереди что-то выстукивали палочками и костяшками пальцев.

Кухонный наряд мыл на берегу посуду, иногда отправляя миски в недалекое плавание.

Остальные разбрелись кто куда…

Кирилл и Равиль вдруг вспомнили, подошли к Каховскому:

— Сергей Владимирович, а что за ночное явление, о котором вы говорили?

— А вы не знаете? Сегодня Луна в перигее, то есть на самом близком расстоянии от Земли. Такое в период полнолуния случается примерно раз в двадцать лет. В газетах писали… Она, матушка, нынче будет казаться больше, чем обычно, в полтора раза. Фантастическое зрелище! Этакий сказочный диск над горизонтом. Пропустить это грешно…

Об ожидаемом сказочном зрелище почти сразу узнали все. Однако до него было еще далеко, луна всходила после полуночи. А пока что еще солнце не спешило прятаться.

Рыжик подошел к Словко и Жеку. Глянул: можно к вам? Его взяли в четыре руки, усадили рядом. Жек спросил шепотом:

— Можно посмотреть твое колесико?

— Ага… — тоже шепотом обрадовался Рыжик. Достал колесико из-под ворота. Жек бережно взял его на ладонь, они с Рыжиком сдвинулись головами.

Чтобы не мешать им, Словко прислонился к теплому валуну и стал смотреть на просвеченный предзакатными лучами флаг — тот легко колыхался на ветерке.