Рыжее знамя упрямства (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 116

— А я был воплощенная скромность, — опять вспомнил детство дядя Костя. — Кстати, я и в училище был таким. Верховцев однажды сказал: “Ерохин, ты и в генералах будешь краснеть при мужских анекдотах?”… Но, как известно, я в генералы не вышел, и слава Богу. А он — вот… Не пойму только, зачем он перешел из армии в МВД? Может, из-за кавказских событий? Ему там крепко не повезло однажды…

— Про это даже в песенке есть, — вспомнила я.

— Женя… — на всякий случай сказала мама. Наверно, ей показалось, что про “копчик” это неприлично. А дядя Костя согласился:

— Да, и в комитете по реформе ему не повезло. То ли проявил излишнюю инициативу, то ли наоборот… А что касается Кавказа, там пинки получали многие. И получают. Дело, видимо, бесконечное… Петровцев же, надо сказать, в чисто человеческом плане всегда был неплохой мужик. Однажды, когда я командовал ротой и на меня накатали в штаб округа очень даже неправильное письмо, он крепко выручил меня. По старой памяти. Правда с некоторой барственной интонацией, но помог. Был он тогда полковником…

— Если он неплохой, чего тогда Дворец хочет оттяпать?

— А вот поди ж ты, — развел руками дядя Костя. — В училище собственное детство вспоминал с этакой размягченной улыбкой, а сейчас… Неисповедимы пути… Может, правда, потерял ориентиры под грузом проблем?

2

Не знаю, много ли проблем было у генерал-лейтенанта, а директор Дворца под ними совсем согнулся. Ходил по коридорам ссутулившись и, когда здоровались, вздрагивал и отвечал с виноватой улыбкой.

Но, видимо, он еще не совсем сдал позиции. Мы в этом убедились однажды вечером, когда пошли к нему в кабинет.

Надо было попросить у него записку для дежурного, чтобы тот завтра пустил нас во Дворец, потому что официально по вторникам был здесь выходной. Петруша сказал:

— Вам он не откажет, а меня может развернуть носом к выходу, потому что со взрослыми он теперь какой-то неласковый. Думает, наверно, что плохо его поддерживаем в войне за Дворец…

Нам надо было во вторник провернуть кое-какие съемки. Не самый последний эпизод — потому что идол все еще не был готов — а всякую мелочь, необходимую для монтажа. Приходилось спешить: вдруг выселение начнется в ближайшие дни? Как бы ни было, а наше “кино” все равно надо закончить! Иначе что? Все старания — зря?

Был уже совсем вечер, за окнами тьма. Никакие кружки не работали, наша группа разошлась, даже Петруша с Маргаритой ушли, торопились куда-то. Люке сегодня тоже было куда-то “очень надо”. Она попросила, чтобы Пашка и я проводили Томчика до дома, и тут же испарилась. Вместе со Стаканчиком, разумеется.

Пашка, Томчик и я по шли к директорскому кабинету.

Свет в коридоре был уже тусклый, “дежурный”, а щель в кабинетной двери ярко светилось. Через эту дверь мы услышали, как Федор Федорович говорит по телефону. Громко, зло, даже со звоном:

— …Не городите чепуху, господин референт!.. Да, это я вам говорю: не городите чепуху ! Президент не мог отдать такого приказа! Слава Богу, у него есть голова на плечах, в отличие… Что? Вот именно! Он дал распоряжение: подыскать подходящее место! А уже ваша администрация решила, что самое подходящее — школьный Дворец! Потому что с детьми легче всего справиться, подумали вы. Но вы, господа, просчитались! Никакого мирного переселения не получится! Даже поэтапного , как вы изволите выражаться! Дети и взрослые встанут в три кольца!.. Я их подбиваю?! Это вы подбиваете! Весь город возмущен!.. Что? Детей? Не посмеете, пойдут передачи по всей стране… Ах, меня отправят куда надо? Что же, это получится в духе семейных традиций, в моей родне три поколения политзаключенных… Да-да, четвертое, я знал, что вы это скажете. Но сейчас будет труднее…

Пашка меня и Томчика потянул от двери.

— Сейчас не надо соваться. Пусть закончит разговор и остынет…

И мы пошли бродить по дворцу. По разным этажам. Везде уже было полутемно и потому таинственно… Да и в любое время, при любом свете мне казалось, что в Арамеевском дворце живут тайны. Нет, дело не в легендах про богача Арамеева, который будто бы в потайных комнатах прятал сокровища, а в подземной конуре замуровал любовницу. И не в рассказах о пыточных камерах ЧК, которые, послухам, до сих пор сохранились в глубоких подвалах. Я о другом. Здесь с двадцатых годов шла ребячья жизнь. И мне казалось иногда, что память об этой жизни, о всех-всех годах впитана в эти стены. Если приложишь ухо к старинному дверному косяку, можно услышать песни про пионерские костры, про челюскинцев, про мальчишек-партизан. А на чугунных витых лестницах навсегда отпечатался топот тех, кто бегал здесь полвека назад. И раньше… И позже… Прислушайся — и различишь… Вот и правда будто кто-то пробежал по гулким ступеням в конце бокового коридора. Кто? Может, двенадцатилетний Сережка Мезенцев, который когда-то ходил сюда на занятия кружка “Юный газетчик”?..

Конечно, я “впечатлительная натура, которой надо почаще проветривать мозги” (Лючкин совет), но все же я всерьез была уверена — что-то здесь есть. Кажется, это называется “аура”… И вдруг все это станет чужим, да? Но это же… все равно что разрушить целый сказочный город!

Я обязательно буду в пикете, который уже точно назначен на следующий понедельник! Говорят, его превосходительство со свитой приедут лично осматривать Дворец и принимать окончательное решение. Нас, конечно, в этот день внутрь не пустят, но мы и правда встанем в три кольца вокруг всего здания! И в школу не пойдем, пусть завучи вопят потом и снижают оценки!.. А может быть, и не станут. Многие ведь тоже когда-то бегали сюда на кружковые занятия. И не все же стали потом “социально-психологическими стереотипами”…

Мы прошлись по трем пустым этажам, съехали вниз по спиральным перилам одной из лестниц и вернулись к директорскому кабинету… Он был заперт!

Вот так фокус. Не рассчитали. Слишком долго гуляли по вечернему Дворцу…

Мы пошли к выходу. А что еще делать?.. Придется обойтись без завтрашних съемок, позвоню Петруше.

Но неприятности не кончились. Выход был тоже заперт, высокие двери с бронзовыми ручками не колыхнулись в ответ на наши толчки.

Гардероб, конечно, уже на замке, сквозь деревянную решетку видно, что все вешалки пусты. Хорошо, что мы раздевались у себя, в “съемочной”, и теперь были в куртках.

На барьере, за которым обычно сидел дежурный охранник, горела настольная лампа. Но самого охранника не оказалось. Теперь вот забота — дожидаться или искать его. Хорошо, если просто в туалет пошел, а если, как мы недавно, бродит по этажам, проверяет, все ли в порядке?

К тому же, сказал Пашка, сегодня дежурит не самый приветливый из охранников — некий пожилой субъект по прозвищу Егерь. На ребят он часто орет и знает одно: “У всех только хулиганство на уме”. Обнаружив нас застрявшими у выхода, Егерь занесет наши фамилии в дежурный журнал и, может быть, накатает докладную директору. Нам-то наплевать, а Петруше может влететь — зачем ушел и оставил детей одних?

Я глянула на часики. Была половина девятого.

Томчик озабоченно сказал, что если сильно задержится, его могут не отпустить больше на съемки.

— Папа говорит: что-то слишком ты увлекся этим делом, голубчик…

Впрочем, он не сильно тревожился. Верил в меня и Пашку на сто процентов и считал, что мы сумеем выкрутиться из неприятности.

— Ладно, — сказал Пашка, — Идем. Попробуем… Только заскочим в “съемочную”, возьмем свечку.

— Ты что задумал?

— Есть еще один выход…

Я больше не стала спрашивать, запахло тайной.

Съемочная была тоже заперта, но мы знали, где припрятан запасной ключ — сверху, на косяке. Пашка прыгнул, достал. Не включая света, мы нащупали на столе канделябр со свечками. Эту штуку мы снимали в эпизоде, когда Том сидит вечером в своей комнате и читает книгу о путешествиях (а потом сердитая тетушка гонит его спать и дует на свечи). Пашка нашел под скатертью и коробок со спичками. Сказал: