Высокая ставка - Монтечино Марсель - Страница 98

Женщина ничего не сказала. Она постояла с минуту, вернулась в спальню, надела блузку и, даже не обернувшись, быстро выскользнула из номера.

Мужчины сидели в баре и выпили уже по третьему бокалу текилы, когда в холле гостиницы появился небольшого роста темноволосый, чисто выбритый человек в синей рубашке навыпуск, коротких джинсах и сандалиях. Увидев его, Магеллан положил в пепельницу дольку лайма, которую сосал, и произнес:

— Вот он.

Между тем человек этот прошел в зал с обитыми бархатом мягкими стульями, где царил уютный полумрак, и сел за небольшой круглый столик рядом с пианино.

— Посмотри на него, — тихо, так, чтобы мог слышать один только Зунига, — сказал Магеллан, — ничего особенного. Хиппи как хиппи. Этот свинья Ромо прав, он вполне мог бы с ним справиться.

Зунига ничего не ответил, внимательно разглядывая вошедшего хиппи. Он знал по опыту, что люди небольшого роста самые опасные. И еще, что осторожные живут гораздо дольше, чем беспечные. Неожиданности Зунига терпеть не мог. Офицантка принесла хиппи полбутылки вина, показала этикетку и, поставив на стол, ушла.

— Ты только посмотри на этого гринго, — продолжал Магеллан. — Специально для него здесь держат какое-то особое вино, будто он важная птица. Видно, не дурак выпить.

Тем временем гринго налил в бокал прозрачный золотистый напиток и залпом выпил.

Магеллан рассмеялся:

— Справиться с ним все равно что с мухой.

Гринго между тем снова наполнил бокал, откинулся на спинку стула и поклонился Гектору, здешнему пианисту.

Зунига, глядя на хиппи, все больше и больше убеждался в том, что он просто дурак, беззаботный, беспечный лопух. Как же так? Главный мафиози посылает своих самых опытных, искусных людей уничтожить некоего опасного типа, а тип этот, вместо того чтобы проявлять бдительность, ну хотя бы интересоваться теми, кто находится рядом, вообще ни на кого не обращает внимания. Он ни разу не оглянулся, не посмотрел по сторонам и даже не подозревал, что за ним следят. Единственное, что его интересовало, это выпивка и пианист. Зунигу мучили сомнения. Индеец ненавидел беспечность, даже сейчас, когда она могла оказаться ему полезной.

— Послушай, — обратился Магеллан к напарнику после того, как бармен, принесший очередную порцию спиртного, удалился, — шеф в Мехико говорил, что дело связано с деньгами?

— Да, хозяин вел речь о деньгах. — Но Зунига не собирался выкладывать все как есть Магеллану. Он совершенно справедливо считал, что без информации не бывает власти, а он втайне мечтал о власти.

— Какие деньги ты имеешь в виду?

Магеллан потягивал текилу и сосал лайм, потом отпил глоток холодного пива.

— Ничего он толком не говорил. Ходили будто бы слухи, что этот тип драпанул из Лос-Анджелеса с огромными деньгами.

— Что значит огромными?

— Двумя миллионами американских долларов.

Магеллан закурил. А Зунига, наблюдая за хиппи, то и дело подливавшим себе вина, продолжал:

— Ничего не понимаю! Раз нам приказано ликвидировать этот кусок дерьма, значит, есть за что.

Индеец слушал, не сводя глаз с хиппи, который молча осушал бокал за бокалом.

— Даже интересно, — обратился наконец Зунига к своему напарнику. — Что такого мог натворить этот пьянчужка-пианист. Как ты думаешь, приятель?

Магеллан пытался спичкой выковырять застрявший в зубах кусочек лайма.

— Кто его знает! Может, изнасиловал кого-то по ошибке. Или сболтнул лишнее. А может, украл деньги и сбежал. Не все ли равно? Главное, что он убил четверых. А у них много друзей. — Магеллан хохотнул и легонько коснулся руки Зуниги. — Ты только представь себе на минуточку, что сделал бы наш шеф с убийцами четверых его верных друзей. — Магеллан с ухмылкой покачал головой. — Так что считай, гринго, что этот хиппи покойник. Это уж точно.

Сэл пил свое любимое вино, коротая время в ожидании, пока Гектор Барриентос не освободит ему место у пианино. Почти все время Сэл пребывал теперь в наркотическом или алкогольном ступоре, а если что-то и просачивалось в его замкнутый мир извне, так это тошнотворная игра Гектора. «Играет как педераст, — думал Сэл. — Сплошные рококо, арпеджио и бравурный туш. Ни души, ни чувства. Ну чистый евнух. Его игра все равно что пышное ложе старой девы или розовый игрушечный пудель на поводке из горного хрусталя. Акустическая „сахарная вата“ — невесомая, сладкая, но полностью лишенная калорий. — Сэл поморщился и отправил в рот очередную порцию любимого напитка. — Неужели этот кретин собирается сегодня играть без перерыва?» — досадовал Сэл. Спиртное, наркотики и возможность раз в несколько дней сесть за пианино — все, что требовалось Сэлу все эти шесть месяцев, проведенных здесь, в Кабо.

«Это история о том... — с горечью размышлял Сэл, снова наполняя бокал. — Вот он, триумф любви». От текилы исходил свежий аромат агавы, такой же, как от тела Изабель в сладостные минуты их близости. Воспоминания были подобны прекрасной акварели, подернутой дымкой времени. Сэл поднес бокал ко рту, помедлил минуту и, резко запрокинув голову, выпил единым махом. Текила обжигала рот, но не согревала душу.

Гектор между тем подошел к завершающему пассажу своего последнего импровизированного шедевра. «Внимание, не упустите редчайшую возможность услышать гениальное творение мастера — взрывоподобное, оглушительное арпеджио». Наконец Гектор встал и поклонился с нарочитой небрежностью. В ответ последовали сдержанные аплодисменты. Гектор придвинул микрофон и объявил сначала по-английски, потом по-испански:

— Леди и джентльмены, сегодня вас ждет сюрприз.

Сквозь кокаиновый и алкогольный дурман Сэл услышал свое имя, к которому никак не мог привыкнуть, еще более сдержанные аплодисменты. Гектор подошел к Сэлу и жестом пригласил его к пианино. Сэл, пошатываясь, направился к инструменту, в то время как следовавший за ним Гектор старался ничем не выдать своего возмущения. Гектор Барриентос, благонравный гомосексуалист, с крашеными волосами и тонкой, нарисованной карандашом линией усиков, соблюдал правила поведения, принятые среди его коллег по профессии. Эстрадного артиста, если даже он всего лишь любитель вроде сеньора Эрика, необходимо поддерживать, когда он выходит на сцену, чтобы не скомпрометировать саму профессию.

— Спасибо, спасибо, — мрачно пробормотал Сэл в микрофон, неловко усаживаясь за инструмент. Кисти его рук взметнулись вверх и стремительно опустились — пальцы уверенно легли на клавиши, словно птицы, вернувшиеся на насест. После нескольких аккордов из блюза «Бурбон-стрит» в зале воцарилась тишина. «Слава Богу», — подумал он, и на душе вдруг стало радостно и легко. Поскольку пианино находилось в слабо освещенной части зала, Сэлу не составило труда разглядеть посетителей. Три столика занимали пары — вероятно, молодожены, совершающие свадебное путешествие. Дальше — компания из шести человек — тоже мужья с женами. У стены средних лет одинокий мужчина, наверняка большой любитель женщин. И еще двое типов за стойкой бара. Постепенно он сосредоточился на рождаемой им музыке, и публика для него перестала существовать. Он склонил голову на плечо и погрузился в меланхолическую мелодию исполняемой им баллады. Это была не песня, perse[27] не какой-то легко узнаваемый мотив, пробуждающий в слушателях приятные или горькие воспоминания, навсегда запечатлевшиеся в душе, связанные с какими-то, конкретными обстоятельствами или лицами, а скорее импровизация, состоящая из различных мелодий, например, на тему вступления к «Ива, не оплакивай меня» или «Я выстрадал свою любовь». Нечто подобное делал в свое время Стиви Уандер. Сэл не воспроизводил мелодии песен, а сам их сочинял. Новые, со свежим звучанием, которые никто прежде не слышал. Прямо на глазах у слушателей. Она наполняла душу глубокой всепоглощающей тоской, такой безысходной, что Сэл ощущал ее почти физически, словно ее можно было пощупать. Тоска буквально пожирала его, подобно кислоте или злокачественной опухоли. Тоска по Изабель. Он знал, что утратил ее навсегда, и всякий раз, приходя в бар и садясь за пианино, ощущал живую боль и греховную сладость. Это и влекло его сюда. Он был как сгорающий от любви подросток, который опускал в музыкальный автомат монету за монетой, чтобы снова и снова слушать песню. Сэл, правда, играл не песни, но настроение подростка его эмоции были ему близки. Свою тоску Сэл изливал в музыке, и его совершенно не интересовало, нравится она публике или нет.