Высокая ставка - Монтечино Марсель - Страница 93

Шоссе на этом участке, извилистое и довольно опасное, проходило по высеченным уступам коварных скал, нависших над Тихим океаном. Временной дороги поблизости не было, как и поселений или хотя бы какого-то человеческого жилья, где он мог бы остановиться. Дрожа от лихорадки, весь в поту, он тем не менее не выпускал руль из рук и держался белой полосы, отчаянно плясавшей у него перед глазами. На появившемся впереди указателе Сэл прочел, что до ближайшего пункта 27 километров. А может быть, он ошибся? И там вовсе не 27, а 2 или 270? Дрожащие руки на зачехленном кожей рулевом колесе онемели. Он не чувствовал их, даже не видел. Вся левая сторона тела нестерпимо ныла. К бедру от груди стекала влажная струйка — снова открылась рана. Наступил момент, когда Сэл больше не мог бороться с этим кошмаром и все пережитое за последние двадцать четыре часа: невероятное напряжение, парализующий разум страх, острая боль навалились на него разом, и Сэл отдался неизвестности, как юная девушка страстному любовнику, и погрузился в океан мира и покоя.

«Это конец? Я умираю?» — было последней мыслью Сэла, перед тем как он отключился. Как долго он был без сознания? Минуту? Час? Вечность? Очнулся он от легкого прикосновения к лицу. Приподнял веки и увидел глаза ангела. Маленького, коричневого, сопливого ангела.

— Que pasa, senor?[23] — осведомился ангел, шмыгая носом. — Вы в порядке?

Сэл с минуту смотрел на ангела, ничего не понимая, потом медленно повернул голову и сквозь грязное ветровое стекло «джипа» увидел еще троих мальчуганов лет десяти, а рядом неоседланную гнедую лошадь, которую они вели по все еще мокрой, покрытой красной грязью улице. Вдоль нее в беспорядке располагались небольшие аккуратные домики, точнее, коттеджи: белые, бледно-розовые и голубые. Тротуаров не было. У домов, по обеим сторонам ступенек, ведущих к двери, стояли похожие на кузнечное зубило кактусы в ржавых банках из-под кофе. Трое смеющихся мальчуганов и осанистый, кастрированный мерин, с высоко поднятым пышным хвостом, важно шествовавший перед «джипом», усилили у Сэла ирреальность происходящего.

— Вы в порядке? — повторил маленький ангел, и Сэл снова повернул голову туда, откуда шел голос. — Сеньор?!

Лицо ангела заволокло туманом. Сэл закрыл глаза и снова отключился. А когда открыл их, то обнаружил, что лежит в комнате, залитой ярким светом, с растрескавшимся, облупившимся потолком. Сэл заслонил глаза рукой от слепящего света, но уже через минуту смог оглядеть комнату, в которой находился, совсем маленькую, с белыми стенами. Помимо кровати, на которой он лежал, здесь был металлический шкаф, выкрашенный белой краской, со стеклянными дверцами, такой же стол, накрытый белоснежной простыней, с какими-то инструментами и еще стол, на нем в стеклянной банке ватные тампоны, в Другой — шпадели. На стене — намалеванный яркими красками Иисус Христос, а рядом в рамке — обгорелый кусок ткани с какой-то надписью на иврите. Сэл заслонил лицо рукой и снова уснул. А когда проснулся, то, еще не открыв глаз, понял, что в соседней комнате включено радио. Транслировалась передача из Лос-Анджелеса.

— ...тринадцать дней назад пропала девочка. Во вторник вечером возле Голливудского водохранилища были обнаружены три трупа, два — в среду утром после разразившейся накануне грозовой бури и еще один в тот же день, но несколько позже в извлеченном из водохранилища угнанном лимузине. После двух дней водолазам пришлось прекратить поиски возможных жертв, поскольку глубина водохранилища в некоторых местах достигает ста тридцати футов. Мы беседовали с представителями Лос-Анджелесского отделения полиции сегодня утром.

Вкрадчивый голос корреспондента:

— Как вы считаете, выявит ли расследование дополнительные печальные обстоятельства этого дела?

И готовый на все случаи жизни ответ полицейского:

— Подождём окончания следствия. Тогда ответим на все вопросы.

— А правда ли, лейтенант, что установить личности пострадавших невозможно из-за отсутствия каких-либо документов и что на одежде у них нет даже этикеток с указанием производителя или торговой фирмы?

— Мы... на данный момент личность пострадавших не установлена. Мы можем сообщить некоторые подробности лишь после заключения судебно-медицинского эксперта.

Кто-то коснулся плеча Сэла, и мужской голос спросил:

— Вы проснулись?

— А можете вы, лейтенант, подтвердить, что угнанный лимузин был взят напрокат в аренду рок-звездой Изабель?

Сэл медленно разомкнул веки. И не увидел ни яркого света, ни маленького коричневого ангела. Кто-то огромный, с орлиным носом на бледном лице склонился над ним. В его ноздрях Сэл отчетливо разглядел пучки жестких волос.

— В данный момент ничего не могу вам сказать, — заявил полицейский.

Теперь, когда Сэл открыл глаза, радио, казалось, звучало тише.

— А как вы прокомментируете слухи о том, что друг Изабель, автор песен Марко Толедано, был последним, кого видели в лимузине?

— Мы не можем это прокомментировать.

— Итак, — сказал человек с орлиным носом, — вы наконец проснулись. Как себя чувствуете? Хреново?

— Вы можете подтвердить, что Толедано никто не видел со вторника, точнее, после состоявшейся в тот вечер церемонии вручения призов «Грэмми»?

— Мм... да. Мы очень хотели бы побеседовать с мистером Толедано, но пока нам не удалось его разыскать.

— Есть хотите? — спросил великан. На нем были выцветшие голубые джинсы, белая куртка, на ногах гуарачи. Волосы длинные, с проседью.

— Лейтенант, вы полагаете, что тело мистера Толедано покоится на дне водохранилища?

— Трудно сказать...

— Алисия, — позвал великан, — принеси чашку бульона... — и обратился к Сэлу: — Она готовит его лучше всех в Калифорнии, он вкуснее куриного, который готовит моя матушка, и через неделю вам станет лучше.

Кто-то переключил радио на местную программу. Великан между тем отошел от Сэла и стал бросать инструментарий в примитивный стерилизатор. Сэл попытался приподняться на локте, но у него закружилась голова.

— Где... где я нахожусь?

Не прерывая своего занятия, великан быстро обернулся.

— Ваш голос мне очень знаком! — сказал он. Сэл ничего не ответил, и тогда великан продолжил: — Вы находитесь в «Clinica para los Ninos de Ensenada», что означает «Детская больница в Энсенаде».

— А вы — врач? — Сэл попробовал сесть в постели.

Великан положил руку ему на плечо.

— Вам еще нельзя подниматься...

Видя, однако, упорство Сэла, великан помог ему сесть и спустить ноги с кровати.

— Послушайте, — сказал великан, — вам надо пока лежать.

Но Сэл не ложился, сидел, дожидаясь, пока пройдет головокружение.

— Ну что же, — продолжал великан, — да, я врач. Единственный здесь в своем роде. И если, глядя на меня, вы усомнитесь в том, что я мексиканец, то этому есть объяснение. — Он снял со своих огромных лапищ резиновые перчатки и бросил на стол. Взял огромную стоявшую там банку пива, сделал несколько больших глотков. — Я Шелдон Сильвермен, уроженец Бруклина, обретался и в «Беверли-Хиллз» — Он улыбнулся. — Мой дед родом с Украины, но перебрался в Москву и стал коммунистом. Когда его хотели забрать в царскую армию, он бежал из Москвы, прошел пешком огромное расстояние и умудрился сесть на пароход, отплывавший в Америку. Отец мой родился в Ист-Сайде и тоже был коммунистом. Преподавал гражданское право в высших учебных заведениях и воспитал одиннадцать детей. Я появился на свет в Бруклине, мечтал хорошо зарабатывать и потому стал врачом. И вот сижу я лет десять назад в хилкрестском загородном клубе, играю в картишки с другом, мотоциклетным гонщиком Маркусом Велбжан. Он жалуется на слишком высокие налоги на земли в пустыне, на алчных любовниц, и вдруг понимаю, — он взглянул на Сэла, — вдруг отчетливо понимаю, что сижу по уши в дерьме.

Вошла девушка с дымящейся чашкой бульона и кукурузными лепешками. Запах еды дал Сэлу почувствовать, как сильно он голоден.