Высокая ставка - Монтечино Марсель - Страница 36

Наконец-то он выбрался на жаркое солнце. Шофер открыл дверцу седана, и Джованни влез в машину, прижимая к груди плачущую девочку.

— Не забудь про деньги, Джемелли! — крикнула Мария Мендес, вне себя от злости, даже не подумав хотя бы из приличия запахнуть полы халата.

Седан тронулся, потом остановился. Джованни высунулся в опущенное стекло.

— Как ее зовут?

— Я назвала ее Изабель, — смеясь, ответила женщина. — Так мне привычнее.

Машина тронулась с места.

— Не забудь про деньги, Джемелли! — неслось ему вслед.

Ребенок ни на минуту не умолкал. Мария Мендес сказала правду: девочка замолкала лишь на короткое время, потом снова начинала кричать, уставясь в расписанный херувимами потолок. Надеясь на положительный результат, Джованни велел всей женской прислуге побывать в детской и подержать девочку на руках. Кормилица, которую он нанял, огромная черная женщина, уроженка северных прибрежных джунглей, с золотым кольцом в носу, пела девочке песни своего народа. На какое-то время девочка стихала, держа во рту большой черный сосок, но крик бушевал в ней. готовый вырваться наружу, словно отдаленные раскаты грома из-за горных вершин.

Изабель Джемелли лечили лучшие доктора Латинской Америки. После многочасового обследования педиатр с мировой известностью вынес свой вердикт: повышенная нервная возбудимость, и, проведя исследования спинного мозга малышки, пригласил специалиста по инфекционным заболеваниям. Тот прописал антибиотики, по истечении недели сколько-нибудь заметного улучшения не произошло.

Следующим был невропатолог, потом диетолог. Оба сошлись на том, что Изабель самая юная среди пациентов, которых им когда-либо приходилось пользовать. Но ни один из них не мог определить причину столь бурного проявления недовольства жизнью. Они порекомендовали Джованни обратиться к другому педиатру, а тот привел с собой психиатра. Последний провел уйму всяких исследований и заявил, что проблема не в умственном развитии ребенка, а в каких-то врожденных органических мозговых нарушениях, которые не заметили предыдущие специалисты. Педиатр возражал, и оба врача, соревнуясь в силе голоса, принялись излагать Джемелли каждый свою точку зрения.

Ребенок продолжал бушевать.

Однажды в детской появилась Ангелина Серио, сердито взглянула на орущую девочку и заявила:

— Ее сглазили. Я позову священника.

Священник-сицилиец с сальными черными волосами и бородавками на руках окропил комнату святой водой и долго читал что-то из Требника. Затем взял ребенка на руки и повернулся к Джемелли:

— Вы показывали ее врачам?

— Я потерял в них веру, — признался Джемелли.

С каждым днем Джованни охватывало все большее отчаяние. Крики девочки разносились по всему дому, не прекращались ни на минуту. Она не только не прибавляла в весе, но даже похудела. Того и гляди надорвется и умрет, думал несчастный отец.

К Джованни робко вошла Зумира, кормилица. Она предложила позвать к девочке своего двоюродного брата, макумбейру, знахаря и колдуна из ее родной деревни. Недавно он приехал в Рио. Зумира уверяла, будто он вылечил сотни людей, от которых отказались доктора, в том числе и детей, обреченных на смерть, буквально поднял их со смертного одра. Славится он также и своими любовными напитками.

Джованни с неприязнью относился к волшебству и дьявольской магии, и хотя макумба считается у большинства бразильцев второй религией, он, Джованни, верил только в Бога, пусть даже Бог и подвел его. Обращаться к колдуну — святотатство, но выбора у Джованни не было.

В ближайшее полнолуние, в полночь, Джованни и Зумира понесли девочку в «церковь» макумба — на маленькую поляну в глубине леса Тикука, рядом с бегущим потоком — обязательное условие для колдовства. Свечи в центре поляны очерчивали четырехугольную площадку. Посреди площадки стоял необычайно худой чернокожий, одетый во все белое. Увидев Джованни, он с мрачным видом протянул к нему руки:

— Дай мне ребенка.

Джованни с отвращением вручил свою дочь этому духу с горящими глазами. Ребенок вопил.

— На колени, — приказал макумбейру, и Джованни плюхнулся в грязь.

Макумбейру закрыл глаза и замахал руками перед лицом девочки.

— Дитя заговорено. — Он пронзительно взглянул на Джованни. — Твой враг навлек на него проклятие. Ты знаешь, кто именно?

Джованни пришел в замешательство.

— У меня... у меня нет врагов.

Чернокожий положил девочку на заранее приготовленное ложе из листьев. Джованни хотел унести ребенка, но пересилил себя и молча слушал, как в страхе и гневе кричит его дочь.

— Ты принес сладости?

Зумира, стоя на коленях позади Джованни, передала ему мешочек с конфетами, а тот в свою очередь протянул его макумбейру, и колдун положил мешочек на землю рядом с Изабель.

— Они любят сладкое, — пояснил он с улыбкой и принялся тихонько хлопать в ладоши.

Дах-дах-дах, дах-дах-дах...

— Они ленивы, — прошептал он. — Их нужно вызвать. Делай, как я.

И Джованни стал хлопать в ладоши, следя за длинными черными руками колдуна. То же самое делала и Зумира. Джованни это слышал. Затем макумбейру стал медленно раскачиваться на ягодицах, вращать глазами. Вдруг руки Джованни коснулось что-то мягкое.

— Цыпленок, — прошептала Зумира. — Передайте ему.

Джованни взглянул на маленького черного петушка со связанными ногами, который барахтался в ее широком подоле.

— Передайте ему!

Джованни с трудом положил перед макумбейру петушка, бившегося у него в руках. Костлявыми пальцами левой руки колдун стиснул шею птицы, в его правой руке блеснул нож, и на белую одежду брызнула густая черная кровь. Она капала на лицо заходящейся в плаче малышки, когда макумбейру поднял над ней умирающую в судорогах птицу.

— Нет, — закричал Джованни, вскочив на ноги. — Нет!

Макумбейру резко повернулся и ткнул в него окровавленным пальцем:

— Ты не смеешь...

Джованни ударил чернокожего тростью по руке, и тот взвыл от боли. Схватив свою дочь, Джованни крепко прижал ее к груди и, вытирая кровь с искаженного криком личика, заковылял из леса.

— Ш-ш-ш... — успокаивал он девочку. — Не плачь, дорогая. Не плачь!

Он решил испробовать всевозможные способы, чтобы развлечь ребенка, избавить от снедавшего его беспокойства.

Он плотно задернул шторы в детской. Затемнил свет.

Никаких перемен.

Выключил свет.

Ничего, кроме крика.

Он хлопал в ладоши, дергал себя за нос.

Ничего не изменилось.

Лаял собакой.

Опять ничего.

Раздвинул шторы, в комнату хлынул золотой свет солнца.

Изабель кричала.

Он поставил в детскую телевизор. Шли мультики.

На мгновение девочка успокоилась, ее личико озарила улыбка, когда она попыталась сосредоточиться на дергающихся фигурках.

И снова залилась плачем.

У Джованни отлегло от сердца. Это был хоть какой-то отклик. Положительный отклик. Уж теперь-то он докопается, в чем дело.

Он принес в детскую пятнадцатимиллиметровый проектор, экран, звуковую систему и дюжину фильмов, в основном мультики. Установил проектор, задернул шторы и включил экран. По стене побежали танцующие поросята, плещущиеся в воде утки, таскающие мясо мыши, трусливые койоты... Они вели машины, управляли каноэ, врезались в стены, кидались бутылками... Вопили, выли, визжали, хихикали, совсем как гуманоиды. Но Джованни не смотрел на экран. Глаза его были прикованы к дочери. Время от времени она затихала, то ли надорвавшись от крика, то ли забыв на миг свой гнев, свою печаль. Затем снова принималась плакать. В чем же дело? — размышлял Джованни. Что-то в этом есть. Ребенок успокаивается, когда фигурка на экране либо прыгает, либо двигается очень осторожно, словно крадется... Нет, не в этом дело... Музыка! Она реагирует на музыку, не на действие, а на сопровождение!

Джованни оживился. Он убрал проектор и принес первоклассную музыкальную систему, приглушив громкость, чтобы не испугать малышку.