Высокая ставка - Монтечино Марсель - Страница 34

Потом она села на его член и стала раскачиваться, а в окно уже просочились желтые бразильские сумерки.

Через два месяца Изабель забеременела.

Джованни поспешил устроить в одной из спален роскошную детскую. Он оклеил ее обоями с Микки Маусом и Винни-Пухом, а мебель украсил картинками с изображением сказочных персонажей.

До родов оставалось три месяца.

Изабель раздалась в бедрах, ходила плавно, вразвалочку. Раздевшись дома, она изучала себя в огромном, от потолка до пола зеркале, а Джованни смотрел на нее, на разбухшие груди, приникал к ее налитым, твердым соскам.

За месяц до родов живот у Изабель стал тугим и огромным. Целыми днями она валялась в постели, и слуги, успевшие полюбить свою молодую хозяйку, как только Джованни уходил на работу, приносили ей шампанское и зеленую маковую травку, которой она набивала глиняную трубку. С утра до вечера Изабель что-то ела, чаще местные бразильские блюда: черные бобы со свининой, жаркое из коровьих внутренностей, а также спагетти и американские гамбургеры.

За две недели до предполагаемого срока Джованни снял в больнице две смежные палаты и пригласил лучших докторов Бразилии. Изабель протестовала. Она знала, что сестры не станут таскать ей шампанское и марихуану, а еда будет просто ужасной. Но Джованни настоял на своем. В больнице он, по крайней мере, сможет контролировать ситуацию. Джованни нервничал, хотя на то не было особых причин.

В первую же ночь Изабель уснула, когда они вместе смотрели телевизионный спектакль «Я — шпион». Боясь ее разбудить, Джованни не пошел в соседнюю палату и до утра проспал в кресле. На следующую ночь он велел поставить в палату Изабель кушетку и спал с ней, положив руку на бедро жены.

Они играли в карты. Изабель выигрывала и хохотала как сумасшедшая, когда начались схватки: сначала через несколько часов, потом каждый час, затем почти непрерывно. Изабель вцепилась в простыни, пот катил градом по ее лицу, она проклинала мужчин и их безобразные пенисы, поминала всех предков, далеких и близких. А когда боль утихала, к вящему удовольствию сестер, отпускала соленые шуточки. Сестры обежали ее, как кинозвезду, — эту девчонку из поселка, которая вошла в сказочно богатую семью Джемелли.

Снова начались схватки, Изабель завыла, Джованни места себе не находил от волнения. Метался между кроватью жены и доктором, умоляя, требуя, угрожая, пока акушер не приказал ему покинуть палату. Плача и молясь, он ковылял по залу туда и обратно, лишь через два часа за ним пришла чернокожая сестра.

— У вас дочь, — ласково сказала она, улыбнувшись.

Бросившись в палату, Джованни смутно разглядел в руках доктора что-то сморщенное, маленькое, красное.

— С ней все в порядке, — заверила его сестра, видимо, не зная, что уродство не передается по наследству.

Но глаза Джованни были прикованы к Изабель, бледной и измученной.

— Джио! — вскричала она и протянула к нему руки. — Ты оставил меня одну!

Он бросился к ней, крепко обнял.

— Любимая! Любимая!

— Джио, — рыдала она, — извини. У нас девочка.

— Успокойся и не говори глупостей. У нас их будет еще много. Ох, как хочется снова начать. — Изабель тихонько засмеялась сквозь слезы, потом громче, еще громче, наконец запрокинула голову и захохотала во весь голос. Джованни вторил ей. Они смеялись, держа друг друга в объятиях, когда ее смех резко оборвался, и он почувствовал, что она задыхается.

— Джио...

Он отстранился от нее, посмотрел ей в лицо.

— Джио, мне не хватает воздуха. Больно... — Она приложила сжатые в кулаки руки к груди. В глазах ее был страх.

— Доктор! — заорал он.

— Джио, — произнесла она слабеющим голосом, ускользая из его рук.

— Доктор! Доктор! Доктор!

— Джио...

Вокруг них уже суетились.

— У нее посинели губы, — заметила одна из сестер.

— Цианоз, — сказала другая.

— Сердцебиение усиливается! — В голосе сестры звучала тревога.

— Кислород, быстро! — распорядился врач.

— Что случилось? — спросил Джованни.

— Сердечный приступ, — объяснила первая сестра, глядя на экран осциллографа.

— Следите за кровяным давлением!

— Больше кислорода! Больше!

— Что случилось? — настойчиво допытывался Джованни.

— Боже, — прошептала сестра, — она умирает.

— Заткнитесь! Доктора Сальваторе сюда! Немедленно! — крикнул кто-то.

— Что случилось? — еще громче заорал Джованни. — Что случилось? Что случилось?

Затем чьи-то очень сильные руки почти вынесли его из палаты в холл и усадили на деревянную скамью с прямой спинкой.

— Что случилось с моей Изабель? — умоляюще спросил он кого-то огромного, темнокожего, присевшего рядом с ним.

— Вам лучше побыть здесь.

Доктора вбегали и выбегали из палаты, кто-то вкатил туда какую-то машину.

— Что происходит? — недоумевал Джованни. — Что случилось с моей Изабель?

Темнокожий покачал головой.

— Вам лучше подождать здесь, синьор.

Джованни крепко сжал свою палку, положил голову на руки, закрыл глаза и начал читать молитву. Он обещал Богу отдать всю свою власть и богатство, если Он спасет Изабель, отвратит от нее беду. Клялся, что остаток дней своих посвятит только добрым делам. Он уже видел себя, скрюченного, хромого, среди калек еще более жалких, чем он. Представлял себе, как подносит им ко рту ложку, протирает их изуродованные конечности, вытирает задницы — вот что он будет делать, если ему вернут Изабель.

Джованни открыл глаза. Рядом никого не было. Он ничего не слышал, ничего не ощущал. Он не знал, сколько просидел так, закрыв глаза и читая молитвы.

Джованни каялся и каялся. Покаялся Святой Марии. Потом всем Святым угодникам. Жаль, у него нет четок. Начал сначала, когда почувствовал, что кто-то сел рядом. Это наполнило его ужасом. Он не решался открыть глаза. Чья-то рука легла на его руку, вцепившуюся в набалдашник трости.

— Синьор Джемелли!

Он открыл глаза и увидел доктора Сальваторе, акушера Изабель. Вид у доктора был явно растерянный.

— Мне очень жаль, синьор Джемелли. Она умерла.

Джованни отказывался этому верить.

— Бог меня простит, — быстро сказал он, осеняя себя крестом. — О ребенке я не беспокоюсь. Было бы все в порядке с Изабель.

Доктор ласково коснулся плеча Джованни.

— С ребенком все в порядке. Ваша жена умерла, синьор.

— Моя... моя жена?

— Мы сделали все. Даже больше.

— Как могло такое случиться? — спросил Джованни, обращаясь скорее к Богу, чем к доктору.

— Что можно сказать? — отозвался доктор. — Такие трагедии случаются иногда. Причину покажет вскрытие... Ведь она еще девочка... — Голос его дрогнул.

Джованни закрыл лицо руками и зарыдал. Доктор забеспокоился. Синьор Джемелли — человек могущественный. Что будет, если он возложит вину на него?

— Я уверен, синьор, такой случай — один на миллион. Это либо удар, либо тромб. Божья воля...

Джованни резко вскинул голову, в глазах сверкнул гнев:

— Бог ни при чем! Скорее дьявол!

Он опять зарыдал. Немного помедлив, доктор поднялся и ушел.

Словно весь мир ополчился против него. Под окном его спальни — их спальни, из промчавшейся мимо машины донеслись звуки самбы. Неужели в мире существует музыка? Неужели может кто-нибудь петь?

Бессонными ночами, когда он в одиночестве пил чай и виски, у ног резвились два белых котенка — любимцы поварихи. Они казались ему странными, какими-то потусторонними существами, ящурами, терзающими друг друга.

Однажды, в первую неделю после похорон, снизу, с лестничной площадки, донесся смех слуги.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — заорал Джованни.

Весь дом снова погрузился в мертвое молчание.

Доктор Сальваторе принес протокол вскрытия.

— Эмболия, — сказал он. — Тромб перекрыл в матке сосуд. Один случай на сто тысяч. Его нельзя ни предсказать, ни предотвратить. По венам тромб дошел до сердца и перекрыл доступ крови в легкие. Она умерла от кислородной недостаточности.