Древнерусская игра: Много шума из никогда - Миронов Арсений Станиславович - Страница 97

Я понимаю, что это смерть — уже потому, как вязко пробуксовывает время… текущая секунда замедляется, звуковой фон оползает вниз, октавами обрывается в рокочущий протяжный гул… Три или четыре пылинки перед лицом останавливаются в воздухе и замирают как в застывшем стекле, я успеваю увидеть и почти рассмотреть их… Странное, ледяное спокойствие окатывает с ног до головы — летающее лезвие движется совсем медленно, неровными толчками; прежде, чем оно долети-ит, я успею очень многое почувствовать, промыслить… Нет, это не диск, не ракета — почти с интересом я смотрю и понимаю, что это железная птица: тупой грязный клюв и расперенные острые крылья в бурой кровавистой корке. Какой глупый взгляд у этого стального убийцы, и как тягостно, замедленно отталкивается он крыльями от пыльного воздуха… Я, конечно, смогу увернуться от удара — но странно: не могу пошевелиться, тело не слушается меня — и не успеваю даже зажмуриться!..

И снова странная, липкая пленка, шелестя и потрескивая, разворачивается перед глазами — что за необычное ощущение, должно быть, предсмертное? По-прежнему вижу угол дома, вялый зигзаг песчаной дорожки, застывшую кустарниковую стену за забором и впереди, совсем уже близко, — жесткий крылатый серп страшной птицы… но картинка остекленевает, расползается мыльными каплями растаявшей краски, зрение утопает в трескучей суете посторонних линий, ломких штрихов… Что это?! — вдруг в голове невыносимо светлеет, и все ярче — кажется, внутренний свет сейчас разорвет меня изнутри…

Как-то свысока и чуть сзади я увидел фигуру всадника на маленькой, схематично нарисованной лошади — изображение было ясное и грубовато-четкое, как карандашный эскиз… Я захотел рассмотреть лицо человека — картинка мгновенно, будто по волшебству укрупнилась, как если бы лист бумаги поднесли к глазам. Я узнал всадника, это был царь Леванид. Желтое облако светлело у него на груди — золотое ожерелье Цепи. Я понял, что царь спешит мне на помощь… и думает обо мне.

Я внутренне улыбнулся, и пожалел царя Леванида — его лошадка была слишком маленькой, коротконогой и глупенькой — художник нарисовал ее такой: поэтому я сразу догадался, что Леванид не успеет меня спасти. Тогда я перестал смотреть на всадника. Сбоку из чернильного вороха виньеток и клякс вынырнул другой эскиз — он тоже стремительно увеличился и задергался, как живой, перед глазами. Что-то похожее на избушку… я напряг зрение и заглянул в оконце — внезапно увидел всю комнату: на печи спит голодный путник, он так устал, что даже не снял дорожного костюма… На груди золотится Цепь, она снизу подсвечивает холодное лицо путника, похожее на собачью морду. Ах, конечно: это Берубой. Он спит, он не помнит обо мне.

Я совсем не торопился разглядывать эти рисунки; все время думал, почему они вдруг танцуют перед глазами и куда подевалась реальность — где теперь железная птица, что делают мои катафракты и колдун в осажденном доме? Я почему-то не видел их — хотя чувствовал, что по-прежнему стою в высокой траве у забора, на поясе тяжело провис меч и золотая цепь привычно покоится на груди…

Ах, ну конечно — цепь. Это все она: Леванид говорил, что цепь помогает старцам общаться друг с другом в важнейшие минуты их жизни. Значит, я сейчас переживаю одну из таких минут. Неужели — последнюю?..

Смешно… электрические черточки перед глазами становятся все ярче — я увидел человека, сидящего над письменным столом в ворохе разлетающихся, клубящихся обрывков бумаги… Человек поднял лицо, и я увидел испуганные, горячие глаза за стеклами очков — это был мой друг, мой университетский товарищ Стенька Тешилов. Он сидел за столом среди мельтешения оживших карандашных эскизов, и я видел, что плечи его согнуты под тяжестью знакомой мне Цепи. Он совсем сгорбился над ворохом рисунков — кажется, золотые звенья придавливают его к столу… Я понял, что Стенька сейчас очень далеко от меня, он не может броситься мне на помощь, он не может пошевелиться… только взгляд, этот страшный взгляд… он напоен восхитительной силой соучастия… Я помню это выражение: два года назад светлой августовской ночью у него были такие же глаза, когда мы вместе выбирались из оцепления… В ту ночь конная полиция давила на Сухаревской демонстрацию промонархически настроенных студентов — у Стеньки с собой оказалось журналистское удостоверение, и он вывел меня из кольца: заставил повесить на шею фотоаппарат и назваться его фотокорреспондентом. Вот и теперь, совсем как в ту страшную московскую ночь, Стенькино лицо было некрасивым и нервным — только во взгляде была какая-то сила, беспробудная и злая уверенность в том, что Небо нам поможет.

И я не стал зажмуриваться. Я открыл глаза в промозглое утро, навстречу налетающей крылатой смерти. Мне стало смешно и любопытно. Как возможно: я, огромный крещеный человечище, ходящий под Богом и под Покровом Богородицы, корнями переплетенный с судьбами моих ближних, моих прекрасных, добрых, могущественных друзей — вдруг испугался безмозглой вонючей твари на крыльях? Конечно, на все воля Божья… Но я сильно сомневаюсь, что эта порхающая сволочь долетит до меня живой!!!

Не было времени перекреститься — я просто вслух подумал про себя: «Господи, помилуй грешного раба Твоего!» Просто открыл глаза и всерьез захотел увидеть, как свистящая железная тарелка разорвется в воздухе пыльной вонючей гнилью и болезненно рухнет в траву, ломая свои остро заточенные крылья…

И я не удивился, когда все получилось именно так. Даже показалось, будто я сам нарисовал в воздухе красочный, изящный эскиз грядущего мгновения — того самого мгновения, когда стальная птица, дернувшись вбок и вниз, глухо содрогнулась и — вяло, уже на излете, ударила мне в грудь слабым бесформенным комком ржавой жести… Медленно оползла, царапая колени переломанными перьями, в затихшую росистую траву под забором. Отвратительная тварь… железный ворон.

Вот тут-то я по-настоящему перекрестился — вдумчиво и благодарно. И почувствовал, что стало теплее и чище вокруг — может быть, потому, что рассеялся дым…

— Вперед, ребята, — на приступ! — устало прокричал я дружинникам, попрятавшимся в траве. Теперь бояться нечего: магии больше не будет. Отбросив ногою железного ворона — прочь! — я не спеша пошел к терему, вытягивая меч из ножен.

Меня обогнал кто-то из «боевых жаб» — эти головорезы не забыли об обещанной гривне. Перепрыгивая через поверженные деревья, Славкин боевик проворно добежал до терема, тяжело и шумно перекатился под самое крыльцо, замер на миг… Покосился на меня, облизал зачем-то губы — и, перебросив в правую руку топор, прыгнул вверх, через ступени, в темный провал двери. В тот же миг послышался короткий вскрик, хруст стали, пропарывающей кольчугу… В дверном проеме мелькнула узкая тень отлетевшего в сторону топора, и — «жаб» спиной вперед вылетел из терема: кубарем прогрохотал по ступеням и, сдержанно подвывая, пополз в сторону, оставляя в пыли темный дымящийся след. Судя по всему, колдун оказался неплохим воином — теперь он встретил противника не волхвованием, а хорошим ударом меча.

Что ж, настала моя очередь: я вплотную приблизился к крыльцу… После железного ворона уже ничего не страшно. Стиснув рукоять и выставив вперед узкий клинок, шагнул вперед — и увидел колдуна. Он появился на пороге: что-то крупное и рукастое, в клочьях ржавой кольчуги. В цепких лапах — огромный двуручный меч, уже направленный мне в грудь закругленным тяжелым концом. Я поначалу не узнал его из-за кольчужного капюшона, наброшенного на голову и скрывавшего верхнюю часть лица. Только ясные глаза светятся сквозь переплетение крупных железных колец.

«Колдун» остановился в дверях — и осторожно опустил долу свой меч. Устало прислонился к дверному косяку и левой рукой стащил с головы кольчужный капюшон… спутанные железно-желтые волосы смешно растрепались на ветру.

— Ты уж извини меня, Алеша… — В голосе Данилы Каширина блеснула ирония. — Кажется, я поранил кого-то из твоих друзей?..

ДНЕВНИК ДАНИЛЫ,

богатыря Казарина, избранного из воинов, и повелителя железного врана (продолжение)

IX