Масть пиковая - Мир-Хайдаров Рауль Мирсаидович - Страница 53

От выпитого, от суеты напряженного дня его клонило ко сну, лишь четкая работа мозга не давала ему возможности за­дремать, он искал повод, причину, чтобы небрежно взять пап­ку и успокоиться наконец. Что знал о нем хан Акмаль, кто у кого в большей зависимости оказался?

– Гости появились, – предупредил вдруг равнодушно Джалил.

Прокурор открыл глаза и увидел, как навстречу с большой скоростью неслись две белые «Волги». Сенатору показалось, что они сами едут медленно, и потому сказал:

– Пожалуйста, прибавь скорость, и дорога, и видимость позволяют, чтобы у них вдруг не возникло желания остано­вить нас.

Шофер тут же дал газу, и стрелка спидометра сразу метну­лась за отметку «120», люди хана, видимо, приказы не обсуж­дали ни при каких обстоятельствах. Когда до встречных ма­шин осталось метров двести, Сухроб Ахмедович пригнулся, и через мгновение белые «Волги», с форсированными двигате­лями, при матовых стеклах, скрывающих тех, кто находится в салоне, со свистом пронеслись рядом. Джалил и сидевший за рулем первой машины Ибрагим, приветствуя друг друга, од­новременно нажали на клаксоны, и два звука слились в один, высокий и резкий.

– Проскочили, – сразу сказал водитель, потому что ма­шина ныряла в низину, а гости остались за бугром. – А Ибра­гим несется как сумасшедший, куда спешит? – почему-то вдруг сказал Джалил.

При упоминании имени Ибрагима у Сенатора опять за­ныл бок, и он невольно потянулся к ушибленному сапогом ме­сту. «Сволочь, сгною в тюрьме, как только появится возмож­ность», – зло подумал прокурор, обиды он мало кому прощал. Не пришел даже извиниться, и хан хорош, должен был прита­щить его на аркане с петлей на шее, а то, ишь, расстроился, чуть не плачет, все у него валится из рук, распалял себя Акрамходжаев. Он рисовал в воображении одну расправу за дру­гой над золотозубым человеком в шевровых сапогах, что даже упустил из виду досье, в которое так хотелось заглянуть, а тем временем подъехали к окраине Аксая, к тому шлагбауму, где засекли его появление на геликоптере. Машина вдруг остано­вилась, хотя все тот же полуденный постовой в мятой киргиз­ской шляпе не требовал этого, не перегораживал дорогу поло­сатой железной трубой. Джалил, обернувшись, сказал:

– Я на секунду, отмечусь в журнале, у нас порядок такой. Строго когда уехал, когда приехал, учет… – И выскочил из ма­шины.

Сенатор невольно потянулся к досье, достал, даже раскрыл папку, но в последний момент вернул на место, но так, чтобы оно при тряске вывалилось само. Только он успел это сделать, как вернулся водитель, и они снова тронулись в путь, Сухроб Ахмедович по-прежнему лежал с закрытыми глазами, откинув голову на мягкие подушки, и вроде ни к чему не проявлял ин­тереса.

Неожиданно ярость на Ибрагима, пинавшего его вчера са­погами, перешла на самого Сенатора, случались и у него вспышки беспричинной злобы. Он уже забыл и о пяти милли­онах, лежавших в багажнике, и об атташе-кейсе, набитом фо­токопиями документов на влиятельнейших людей республи­ки, забыл о прослушивающей аппаратуре, подаренной ему, не вспомнил и о том, что хан сохранил ему жизнь, а в том, что его могли живьем зажарить в тандыре, не было и доли шутки, он-то знал, с кем имеет дело.

«Ишь, мулла, наставник нашелся, учить меня решил, как дестабилизировать обстановку в республике, – распалялся он все больше и больше, – конечно, хлопок у народа в печенках сидит, и не только коренного, хотя он более всего и страдает, убирают его по осени одни горожане, а они на девяносто про­центов русскоязычное население, им тоже от монокультуры жизнь не сахар, с августа по декабрь сплошь каторга, никакие законы, кроме хлопковых, не действуют! План! План любой ценой!»

Да разве в этой стране мало обиженных, недовольных, кроме хлопка? Куда ни ткни, везде беда. Только за последние тридцать лет, считай, еще с хрущевских времен через тюрьмы пропущены почти двадцать пять миллионов людей, и, навер­ное, такое же количество откупилось или избежало возмездия по многим другим причинам, в том числе абсолютной беспо­мощности, беззубости, некомпетентности органов. Вот какой страшный, криминогенный слой в стране проживает, давно не верящий ни в бога, ни в царя, а тем более в светлое будущее, которое мы ежегодно отодвигаем все дальше и дальше. Их так много, что у них давно сложилась своя этика, мораль, законы, свой язык, культура, наконец, пусть в этих общечеловеческих понятиях все перевернуто с ног на голову, но они есть, и такой жизнью живет, плодит и воспитывает детей каждый седьмой или восьмой в стране человек. А мы делаем вид, что этого нет и быть не может, утверждаем, что все живут по моральному кодексу строителя коммунизма. А ведь эта среда требует не­медленного изучения, ее влияние на общество опаснее СПИДа.

Вот такой слой только и ждет сигнала что-либо покрушить, свергнуть любую власть, ибо в ней они видят только зло и причину своих неудач, им все равно, до какому поводу вый­ти на площадь. Вот куда следует подносить горящую спичку, хан Акмаль, там давно уже все полито бензином. Тем более, работая в органах, он знает, что некому бороться с этим злом, профессионалов можно по пальцам пересчитать, партийный аппарат и тут насадил никчемную номенклатуру, которую за профнепригодность, развал работы гнали отовсюду, и оста­лись последние прибежища для самых безнадежных коммуни­стов – правовые органы да многострадальная культура.

С обиды на Ибрагима прокурор невольно перешел на ана­лиз своей поездки в Аксай. Тут очевидны и плюсы и минусы. Конечно, он уезжал не с пустыми руками, взял, кажется, все, на что рассчитывал, но удовлетворения в душе не было. Во-первых, оттого, что поездка стала известна Шубарину и хо­чешь не хочешь придется отчасти вводить того в курс дела. Ар­тура Александровича не обманешь, да и не следовало. Нажи­вешь такого врага, что лишишься жизни, уж он-то знает о его деяниях куда больше, чем хан Акмаль, заведший на него досье.

А еще этот неожиданный визит Тулкуна Назаровича сле­дом – зачем он приехал, пронюхал его планы, хочет отсечь его от финансов? И не войдет ли хан Акмаль за его спиной в тес­ный контакт со старым аппаратным лисом? Вот уж от кого до поры до времени ему хотелось бы таить свои секреты. Выхо­дит, еще ни к чему не приступил, а уже обложили со всех сто­рон и Японец, и Тулкун Назарович, да и сам хан Акмаль не со­бирается отстраняться от дел, не намерен подаваться ни в ка­кую эмиграцию, ни внутреннюю, ни внешнюю. В планах про­курора еще позавчера никого из этих людей не было, и прежде всего аксайского Креза. Вот он-то больше всего и путал ему карты. Вроде все верно рассчитал – заберет его деньги, его ар­хив, а самого отправит на чужбину, в изгнание, где его, оказы­вается, давно ждет своя Пенелопа. А у того нашлись аргумен­ты, верит, что при всей своей практичности, коварстве ума та­кие люди, как он, – неподсудны! Гипноз какой-то.

Тут прокурор дал промашку, следовало на манер хана от­чаянно блефовать, ведь он знал, что готовятся документы о по­смертном лишении всех званий и наград и самого Шурика, главной опоры аргументов хана Акмаля. А вслед за этим на­верняка отменят и названия улиц, площадей, городов, столь поспешно нареченных верными соратниками, как теперь вы­ясняется, в чистой заботе о своей шкуре, а стало быть, почет­ное место у помпезного музея Ленина окажется не по заслу­гам, грядет перезахоронение. Но на этот счет верными сведе­ниями он не располагал, честно говоря, не придавал им особо­го значения, а выходит, Шурик и мертвый держит в руках судьбы многих своих друзей.

А такие разговоры, он знает точно, московские эмиссары ведут с Первым наедине, пока все держится в тайне, как сказал сегодня хан Акмаль – тема их бесед пока не для печати. Но те­перь другое дело, владея уникальной подслушивающей аппа­ратурой, он быстро окажется в курсе дел. Узнав о шаткой пози­ции самого Шурика, мертвого, Иллюзионист наверняка по-другому оценит свои шансы на свободу и легче согласится на эмиграцию. А на воле хан ему мешал, ох как мешал, следовало всегда учитывать то, что он есть и в любую минуту готов нане­сти удар в спину, он никогда не удовлетворится ролью совет­ника, помощника, финансового магната с политическими ам­бициями, он просто-напросто переждет с ним время, а при первой же благоприятной ситуации отмахнет прокурора в сто­рону как обузу или же угостит сигаретой из особой табакерки.