Берестяга - Кобликов Владимир Васильевич - Страница 14

Таня ничего не сказала, а прошла мимо, к двери наружу.

Когда дверь закрылась за ними, Прошка сорвался с места, подбежал к старику и закричал, как оглашенный, на весь дом:

— Дедушка!

— Ну, что? Чего орешь?

— Они же насовсем ушли!

— Насовсем.

— Где же они жить-то станут?

— У добрых людей… У Марьюшки, у Кутяниной.

Прошка убежал к себе за печку, бросился ничком на кровать и заревел, как бабы ревут, в голос. А потом, когда затих, то лежал долго в полудреме. И не спал вроде, а сны видел — туманные, лихорадочные.

За печкой тихо, душно. Прошке мнится, что печка раскалилась докрасна. Он дотронулся до кирпичной стенки осторожно, словно до утюга. Печка — чуть теплая. Чудно. Прошка стал водить по старым гладким кирпичам. Задумался.

Дверь скрипнула. Коротко пропела. Опять скрипнула. Смолкла. Послышались тяжелые редкие шаги. «Бабушкины», — узнал Прошка. И тут же навстречу шагам рванулся крик деда Игната:

— Пришла мироедка! Пришла толстопуза! Ну, радуйся, радуйся, выжила людей хороших. Обожди, ужора, ужо отольются те их слезы… обожди! — Дед закашлял и упал…

— А-а-а-а! — заголосила бабка Груня. — Помер!

Дед Игнат не умер, но долго после того дня хворал. Лежал он на кровати за печкой, а Прошка перекочевал на лежанку. Спать Прошка стал чутко. Стоит деду пошевелиться, Берестяга тут же проснется, прислушается, а потом обязательно спросит:

— Дед, спишь?

— Сплю, сплю, Проша.

Прошка мгновенно снова засыпал.

…Вторую неделю Прошка сидел дома и не ходил в школу.

Дед начал поправляться. Он уговаривал внука не сидеть возле него, прогонял в школу. А Прохор знай твердит:

— Обожду чуток: с тобой мне надо побыть.

— А что те со мной быть? И сам побуду. Ступай, ступай, неслух, в школу, — незло ругался старик.

— Обожду, — упрямо говорил Прохор, и дед знал, что никакими посулами, никакими угрозами сейчас в школу его не пошлешь.

Знал, конечно, Игнат, что внук не ходит в школу не из-за него только… Мирской стыд! Невидимый и страшный судья.

К Берестняковым зашла Прошкина классная руководительница Прасковья Егоровна. Прохор увидел ее в окошко и спрятался в чулане.

Учительница несколько раз постучала в дверь.

— Проша, открой: стучит кто-то, — сказал дед.

Внук не отозвался.

— Прошка! Смолой ухи залепило? А?

Наконец Прасковья Егоровна вошла в избу.

— Ходи сюда, — позвал старик. — Кто там?

Прасковья Егоровна назвалась. Дед Игнат смутился. Прошка не видел этого. Он только слышал, как дед вдруг соврал учительнице:

— Внука в школу я не пускаю, нельзя мне без него ни секунды. Ты его, милая, не исключай. Он самолично по книжкам учится.

— Надо все же Прохору ходить в школу. Аграфена Наумовна разве не может приглядеть за вами, когда Прохор в школе?

Дедушка прикинулся глуховатым.

— Сердце у меня все болит. Так болит, — прошептал старик.

— Извините меня. Не стала бы тревожить вас, да целый год у мальчика может пропасть. Негоже так.

— Негоже, — подтвердил старик.

Когда Прасковья Егоровна собралась уходить, дед Берестяга сухо спросил:

— Скажи, будь люба, как там поживает Наталья Александровна с наследницей?

Прошка дышать перестал.

— Как вам сказать… Живут. Живут, как все мы, приезжие. Хозяйка у нее добрая, но… — учительница чего-то не досказала.

— Жить-то можно по-всякому, — допытывался старик.

— Не надо об этом, — сухо сказала Прасковья Егоровна… — Таня заболела. И парта их теперь пустая… Пойду я. До свиданья.

Прохор выбрался из чулана, где пахло кислым тестом и подгоревшими шкварками.

— Дед.

— Чего тебе? — сердито спросил Игнат.

— А им, чай, и поесть нечего?

— Какая ужо там у них еда, — старик махнул рукой.

— Медку бы им горлачик да сметанки. — Прошка выжидающе посмотрел на деда.

— Известно, медку бы да сметанки, — согласился дед. — Да, чай, под семью замками все схоронено у нее. — Дед теперь никак не называл свою жену.

— Если позволишь, все достану. Думаешь, это коты сметану-то воровали?

Прошка угнулся, ожидая взбучки за признание, а дед вдруг дружески толкнул его в бок и впервые за долгое время засмеялся.

Спать в деревне ложились рано. С керосином трудно. И потом, только во сне люди забывали войну, горе, нужду, усталость. Сон — сладкий избавитель. Но не всем спалось. По ночам неслышно плакали матери, жены. Вели долгие, откровенные беседы с темнотою старики. Для некоторых каждая ночь была пыткой. Такие ждали рассвета, чтобы забыться в изнурительной деревенской работе. Этим людям уже некого было ждать с войны…

Бабка Груня спала хорошо. Она верила: бог защитит на войне всех пятерых ее сыновей. Старуха рано ужинала одна в своем чулане, где стряпала, и уходила спать в горенку. Бабка Груня любила прохладу и чистый воздух.

— Зря керосин не пали, — уходя спать, приказала и в этот раз она Прошке.

— Ладно, — буркнул он.

В дверях старуха остановилась и спросила:

— Чего учительша приходила? А?

Прошка хотел пугнуть бабку штрафом: вроде бы, будут брать штраф за то, что он в школу не ходит. Но, подумав, пошел на хитрость.

— Какая учительша? — И сделал вид, будто ничего не знает о приходе Прасковьи Егоровны. Даже испугался для пущей важности: — Без меня, видать, приходила. На горку бегал, у деда спроси.

Но у мужа бабка Груня ничего спрашивать не стала. Заворчала и ушла спать в горенку.

Прохор быстро собрал поужинать. Но есть не хотелось ни ему, ни деду.

Бабка Груня пекла огромные заварные хлебы. Муки у Берестняковых хватало. Хлебы выходили высокие, круглые, с толстой глянцевитой горбушкой. Начатой ковриги Прошка не нашел. Тогда он отрезал добрую половину непочатой ковриги и шепнул деду:

— Я и хлеба ломотик захвачу. Ладно?

— Шныроватый малый! Хлеб — первая еда. Идешь?

— Иду.

— Задами прошмыгни. Хлеб в сумку положи.

Берестняков вышел на огород. Тайным лазом выбрался с огорода и ходко пошел задами к Марьиной усадьбе… Взмок. Возле Марьюшкиного дома остановился поостынуть. Воздух был острый, щекотал ноздри. Пахло снегом и почему-то свежей осиновой корой.

Прохор решительно шагнул на ступени крыльца… Постучал.

— Кто? — спросила Марьюшка.

У Прошки слова не шли с языка. Сердце колотилось. Глотнул жадно густого воздуха.

— Кто стучит? — недовольно переспросила хозяйка.

— Я. Прохор Сидорович Берестняков, — сказал Прошка, закрыв глаза и поморщился.

— Проша? Берестняков? — удивилась Марьюшка и торопливо загремела железной задвижкой. — Ты что, Проша?..

— Дедушка послал. Велел отдать твоим квартирантам. Вот. — Берестняков сунул сумку ей в руки. — Опростай сумку.

— Что это?

— Мед, сметана, картошка, хлеб.

— У них нет денег, Проша. И мне нечем заплатить… Поблагодари дедушку. Где ты? Держи сумку! — глухо сказала Марьюшка.

Прохор захлебнулся словами:

— Денег нам не надо… От нас с дедушкой… Бери… Нельзя не брать… Много у нас добра этого… Бери… — умолял Берестняков, — а то помрет Таня. Кто подарок не берет, тот зло за пазухой носит.

Марьюшка вошла в избу, оставила дверь открытой. Прохор прикрыл дверь и сам остался стоять в сенях, где пахло лежалой соломой и подгнившими бревнами.

Дверь снова отворилась. В сени робко проскочила тусклая полоска света.

— Заходи же, Проша, — зашептала хозяйка.

Прохор вошел в хату, остановился у порога, снял шапку. Тщедушное пламя горящего фитиля было защищено стаканом без дна… Глаза Прохора быстро привыкли к полумраку. В избе пусто, но прибрано. Прохладно… Чулана для стряпни не было. Вместо переборки у печки висела старая занавеска. За занавеской Марьюшка перекладывала продукты. Вздыхала.

Прохор еще никогда не был в доме у Марьюшки. В Ягодном почти все шабры были сродни друг другу. В селе всего несколько фамилий значилось: Берестняковы, Нырковы, Цыбины, Кутянины, Смагины. Было несколько семей с другими фамилиями, но те семьи не коренные ягодновские, а пришлые.