Декларация независимости или чувства без названия (ЛП, фанфик Сумерки) - "Kharizzmatik" - Страница 341

Телефон снова зазвонил, и я быстро обернулся, замечая трубку под пассажирским сидением. Вздохнув, я вернулся взглядом к дороге, зная, что никак не достану телефон на ходу. Я знал, кто звонит, и знал, что он звонит, чтобы остановить меня, но я не мог. Не имеет значения, что будет дальше, я просто не мог остановиться. Это даже не обсуждается.

Я включил кондиционер на максимум и врубил стерео, надеясь, что громкая музыка и холодный воздух, обдувающий меня, сработают, и я не засну. Звук телефона не перебивал шум, но иногда я видел его мигание, освещающее машину. В гневе я ударил по приборной панели автомобиля и закричал, голос утонул в песне Linkin Park, раздающейся из колонок, желая, чтобы это просто ПРЕКРАТИЛОСЬ. Я был близок к цели, зайдя уже слишком далеко. Все вышло из-под контроля. Я вышел из-под контроля.

Двадцать шесть часов. Я был за рулем целых двадцать шесть часов, останавливаясь только, чтобы наполнить бак или облегчиться. Я забрался в машину прошлой ночью, около полуночи, в парке Линкольна в Чикаго, и поехал инстинктивно, мысли разбегались. Я не знал, о чем думаю, когда ехал сюда, на что надеюсь и что собираюсь делать, когда доберусь. Я просто знал, что иду против всего, с чем раньше соглашался, предаю свои обещания. У меня хватало сил, чтобы понять, что я все порчу, но не хватало сил, чтобы беспокоиться. Мне было плевать, что со мной станет, я не думал о себе в этот момент. Я не думал о будущем, а действовал на уровне реакции. Думал о мести. Я хотел отмщения – мне нужна была расплата. Не могу сидеть и ждать, пока им придут счета, пока они заплатят и будут страдать, как я страдаю. Не могу остановиться, пока это не закончится, пока они не будут мучиться, как мучаюсь я.

Я вошел в огромный дом в парке Линкольна около двадцати шести часов назад и стоял перед мужчиной, который контролировал мою жизнь. И услышал четыре слова, которые впечатались в мозг. Снова и снова я повторял их, пока ехал вперед. «Это сделал Чарльз Свон».

Он говорил еще, объяснял, но ничто из этого больше не доходило до меня, кроме первых четырех слов. Я помню, что он велел мне не реагировать, что он позвонит Свону в Чикаго, когда сможет, и мы будем говорить с ним, и как хороший слуга, я кивал в знак согласия. «Да, сэр», «Как скажете, сэр», словно робот, повторял я, зная, что не могу сказать ничего более. Он отпустил меня, приказывая ехать домой, потому что моему младшему сыну через несколько дней исполняется четырнадцать, и ему нужен отец. Я еще раз согласился и ушел, но, уже садясь в машину, я потерял всякие остатки логики и здравого смысла.

Все, что я мог слышать, были эти четыре слова, и единственными чувствами остались злость и боль. Я мог думать только о мести. Он убил мою жену и разрушил мою семью, едва не убив моего сына. У него остались шрамы, и моральные, и физически, и я не могу поехать домой и просто увидеться с ним. Только не сейчас, не тогда, когда я знаю, только не после бездействия. Эдвард и Элизабет заслужили расплаты, и Чарльз Свон заплатит кровью. Нет, я не могу встать перед сыном, который так похож на Элизабет, пока с этим не разберусь.

И вот я тут, двадцать шесть часов спустя, истощенный и раздраженный, уже на грани потери всех остатков ума. И я продолжал гнать дальше по пустынному шоссе, направляясь прямо в резиденцию Свонов. Не уверен, что буду делать по приезду, но я точно знал, что не уйду, пока агония не прекратится. Не уйду, пока справедливость не восторжествует.

И чем ближе я был к цели, тем дальше в безумие погружался. Сознание отказывалось мне подчиняться, а тело восставало простив этих пыток. Тот факт, что я не спал двое суток, ослабил меня. Не помню, когда я в последний раз ел или пил, кроме бутылки водки на заднем сидении, и я знал, что голод и обезвоживание только все усугубляют. Водка закончилась несколько часов назад, но ее эффект еще действовал. В последнее время я много пил; больше, чем когда-либо. Я скрывал это от всех, не желая, чтобы они переживали, но я был на грани. Я срывался, и только эти гребаные четыре слова держали меня еще в реальности.

Глаза не могли сфокусироваться, в них будто песку насыпали. Голова кружилась, тошнило, сознание помутилось, и я не мог даже думать. Руки дрожали еще сильнее, чем раньше, я ругался, говоря им подчиняться. Я не должен промазать. У Карлайла Каллена рука никогда не дрогнет; Карлайл Каллен всегда попадает в цель, и его пуля разит движущийся предмет не хуже, чем неподвижный. Но теперь… руки больше меня не слушались. Как будто чужие, они дрожали и потели, отказываясь служить мне, как и все остальное.

Я был в нескольких милях он собственности Свона, и уже видел огни машины, движущейся в моем направлении. Я вернулся на свою полосу, уходя с середины шоссе, и притормозил, чтобы не нарушать скоростной режим. Последнее, что мне нужно, это чтобы меня остановили с заряженным оружием и в состоянии легкого опьянения. Я оглянулся на машины и весь сжался, когда понял, что это они. Не может быть ошибки, больше никто не ездит по этой дороге, и у Свона дорогой автомобиль, даже слишком вычурный для него. Это была ярко-желтая «Феррари 360». Я видел ее раньше и не мог ошибиться.

Я ударил по тормозам, машина остановилась с громким визгом, и ее занесло. Я едва не потерял контроль и не вылетел на обочину, но умудрился выровняться. Тогда я нажал на педаль газа и рванул вперед, пытаясь сократить расстояние между автомобилями. Я не думал логично, и у меня не было плана, как поступать, когда я его настигну, но это все неважно. Неважно, если он здесь, то не уйдет от меня. Только не сейчас, не после всего, что он сделал. Только не после того, как я узнал правду. Только не после этих простых четырех слов, которые эхом звенели у меня в уме, сводя с ума. Это сделал Чарльз Свон.

Машина резко набирала скорость, приближаясь к желтому спортивному автомобилю. Загорелись красные фары, когда он ударил по тормозам, замечая мое приближение. Он мог легко удрать от меня, выжать двести миль в час, если бы хотел, и на своем «Мерседесе» мне его не догнать, но Чарльз Свон-старший не понимал. Он замедлил машину, и я вдавил педаль газа, мчась к нему. Наверное, в последний момент он понял, что происходит, потому что тоже нажал на газ, покрышки заскрипели, но было поздно. Слишком медленно.

Я врезался прямо в «Феррари», резко разворачивая машину под углом. Я не был пристегнут, и меня с силой кинуло на руль. Меня пронзила резкая боль, зрение помутилось, и я судорожно хватал воздух. Сила столкновения вынесла «Феррари» на обочину, а я схватился за руль, пытаясь выровнять машину, когда отпустил педаль газа. Через секунду я нажал на тормоза, машину завертело, и она едва не перевернулась. Наконец, я остановился посреди шоссе, как раз напротив места столкновения, по счастливой случайности я почти не пострадал, и колеса были целы. Дыхание сбивалось, сердце бешено билось, глаза застилал туман. Боль в груди нарастала, и даже дышать было мучительно. Я понял, что сломал ребро, но хорошо, что хотя бы не голову. А сломанное ребро выдержать можно.

Адреналин, курсирующий в крови, в сочетании с истощением и болью накрыл меня, все было словно в тумане. От места аварии шел дым, глаза щипало. Я протер руками лицо, и зрение прояснилось. Сделав глубокий вдох, я попытался собраться, и тут же застонал от резкой боли, пронзившей грудь.

Через минуту я открыл дверь, несколько раз моргнув, чтобы сфокусироваться. Я потянулся за пистолетом и начал осматривать машину, когда не нашел его на прежнем месте. Наконец я обнаружил его под сидением. Схватив его, я вышел из машины, ноги подкашивались и дрожали, угрожая подогнуться. Я схватился за дверь, чтобы удержаться, и осмотрелся. «Феррари» была относительно целой; спереди, где я врезался, шел дым. Я не заметил движения в машине и начал медленно подходить, внимательно наблюдая. Я приблизился к водительской стороне и прислушался. Раздавались судорожные вдохи и стоны. Через секунду я уже стоял у двери и увидел его. Окно был разбито, стекло валялись повсюду и трещало под ногами. Он повернул ко мне голову, на его лице промелькнул страх.