Декларация независимости или чувства без названия (ЛП, фанфик Сумерки) - "Kharizzmatik" - Страница 315

Я даже не успел подумать ни о чем, не успел принять никакого осознанного решения, отреагировал сугубо инстинктивно в тот же миг, как понял, что она расстроена. Я отпустил ручку, отвернулся и подошел к ее комнате. Тихо открыв дверь, я проскользнул внутрь. Было уже совсем темно, и я несколько раз моргнул, пытаясь привыкнуть к темноте. Я закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вперед, застыв, когда взгляд упал на нее. Она лежала, свернувшись калачиком, в моей футболке, и намертво вцепившись в подушку. Боль с новой силой накрыла меня, снова поднялась к груди, а гнев и ненависть забурлили в животе, когда я посмотрел на нее. Это была она. Моя мать умерла, и это было из-за нее.

Она всхлипывала, тихо плакала во сне, и мне захотелось подойти к ней, но я чертовски боялся сделать это. Я боялся обидеть ее или вспылить. Я чувствовал обиду, и обвинял ее, и терзался чувством вины, и мне было ужасно стыдно, мои глаза снова заволокло туманом и защипало от слез, которые вот-вот могли хлынуть рекой. Я отошел и сел на диван, закрыв лицо руками. Это был пипец, полный пипец. Мы были так идиотски счастливы, мы оба, наконец, нашли чертово светлое пятно во Вселенной, как прошлое настигло нас из темноты и угрожало утащить обоих вниз. А она об этом даже не подозревала. Она ни черта не знала обо всем этом, и я никогда не смогу признаться ей. Я не мог позволить ей узнать.

Я не знал, сколько времени так просидел, наблюдая за ее стонами и метаниями во сне. Это было больно слышать и мучительно видеть. Она была так же чертовски растеряна, как и я, и это только усилило мое потрясение, грудь сдавило. Мне казалось, что сердце сейчас расколется на тот же миллион осколков, как и зеркало в ванной. Оно трескалось под давлением боли, как зеркало – от ударов моего кулака. Я просто разваливался на куски.

Ранее, в своей комнате, я был расстроен тем, какой долбаной эгоисткой была моя мать, когда она рисковала жизнью, даже не думая о своих детях, но и я сейчас был таким же гребаным эгоистом. Моя мать поставила на карту все, чтобы спасти жизнь ребенка, и трудно придумать что-то, на хер, более самоотверженное, чем это. Она сделала это, чтобы спасти девочку, которая спала сейчас здесь, девушку, которую я чертовски любил. И дело матери было не закончено, потому что хренову кучу лет спустя она все еще не была спасена. Она по-прежнему в опасности, и я не знаю, от кого именно она исходила, но у меня не было никаких сомнений в том, что ей угрожает опасность. И я не мог допустить, чтобы это произошло. Ей никогда больше не будет больно, я не позволю ни одному ублюдку тронуть даже волосок на ее голове. Я хотел защитить ее, и не только потому, что офигеть как сильно любил, а потому, что моя мать тоже ее любила. Моя мать умерла ради нее, и я не допущу, чтобы ее смерть оказалась напрасной. Она принесла себя в жертву для того, чтобы спасти Изабеллу, и даже если это станет последней проклятой вещью, которую я сделаю, я прослежу, чтобы Изабелла была в безопасности. Я хотел ее защитить. Я был не прав ранее, чертовски не прав. Будучи с Изабеллой, я не мочился на могилу своей матери, наоборот, бросить ее означало мочиться на могилу матери. Я не спал с врагом, а нашел прибежище у невинного.

Мой разум прояснился уже давно, но сейчас я был обескуражен еще больше. Я, черт возьми, собирался освободить ее, несмотря на цену.

Она застонала еще громче и начала бормотать во сне. Мое имя сорвалось с ее губ, и этот звук нашел отклик глубоко внутри меня. Ту часть меня, которая преодолела и обиды, и горе. Это была та часть меня, которая нуждалась в ней так же, как она нуждалась во мне, та самая часть, которая любила ее больше, чем саму жизнь.

Я встал и подошел к кровати, эмоции нахлынули, и слезы начали падать из глаз. Я приподнял одеяло и прилег рядом с ней, тут же обняв ее. Я притянул ее к себе, испытав облегчение, как только почувствовал сладкий клубничный аромат и тепло тела. Она была моим домом, моим счастьем, и нам будет чертовски тяжело вырваться отсюда, но это того стоит. Она того стоит.

Моя мать умерла, не сумев изменить ситуацию. Ее не вернуть, что бы я ни сделал, она не воскреснет. Я давно потерял ее. Но Изабелла жива, и теперь она в безопасности, и я не могу потерять и ее тоже. Я уже достаточно потерял в жизни. Я заслужил это. Мы оба, черт возьми, заслужили это. И я справлюсь с любой херней и затолкаю свои обвинения и обиды так далеко, как только, б…ь, смогу, потому что вместе мы будем счастливы. Мы должны быть счастливы, потому что я любил ее.

Я, б…ь, любил ее.

– Я люблю тебя, – прошептал я надломленным голосом, и слезы потекли из глаз.

Я крепко прижал ее к себе. Мне нужно было знать, что все это дерьмо наладится, мне было нужно утешение.

– Я тоже люблю тебя, Эдвард, – пробормотала она.

Эти слова проникли в меня, и я перестал дышать. Она начала нежно поглаживать мои руки от предплечья до ладоней, которые были обернуты вокруг нее, ее пальцы дрожали на моей коже. Я видел, что она была испугана и растеряна, и хотел что-нибудь сказать или сделать, чтобы успокоить ее, но у меня не было ответов. Кроме самого себя мне нечего было предложить в тот момент. Никаких объяснений, никаких заверений, ничего, кроме моего присутствия. Несмотря ни на что, я не отказался от нее. Я был предан ей до последнего вздоха.

Я обнимал ее долго-долго, беззвучно плача. Мне казалось, что вот сейчас она заговорит о том, из-за чего я так огорчен, но она не предприняла попытки вырваться из моих объятий, чтобы приставать с расспросами. Она лежала и просто позволила мне обнимать ее, ничего не говоря и не давя на меня с требованиями ответов, просто принимая меня таким, какой я есть. В этом была вся Изабелла, она никогда, черт возьми, не пыталась меня изменить. Она понимала меня, и принимала, и в этот момент я, б…ь, любил ее даже еще сильнее. Казалось, что она всегда точно знает, что мне нужно и как лучше вести себя со мной, а сейчас я нуждался в тишине. Мне нужно было время.

Постепенно она уснула, ее руки перестали двигаться, и она прижалась ко мне. В конце концов, я тоже задремал прерывающимся, беспокойным сном – мне снились кошмары. Изабелла жалась ко мне всю ночь, крепко обнимая, а я снова и снова переживал ту проклятую ночь много лет назад. И сейчас было больнее, чем когда-либо прежде, видеть страх и понимание в глазах матери, когда они приставили пистолет к ее голове, и знать, что это из-за Изабеллы. Но на этот раз, прежде чем они нажали на курок, прежде чем прозвучал выстрел, который разрушил мою душу, сон изменился. Туман рассеялся, стало светло, так ярко, что я едва мог что-либо различить. Это было похоже на яркий свет солнца, ослепляющий меня. Я услышал смех, который очень меня поразил, потому что я сразу же узнал мелодичный смех, который принадлежал матери. Это был звук, по которому я безумно скучал, звук, который я жаждал услышать еще хотя бы раз.

ДН. Глава 50. Часть 5:

– Хочешь поцелуй? – раздался вдруг мой юный беззаботной голос, и прервал ее смех.

Это точно был я, но еще до того, как жизнь разорвала меня на части. Пока еще целый.

– Поцелуй? – раздался другой голос, растерянный, который, безусловно, не принадлежал моей матери, этот звук тоже был детский и беззаботный.

Он был мне знаком, и я щурился от яркого света, пытаясь разглядеть лицо.

– Да, поцелуй, – сказал я с легким раздражением от того, что она не понимает, что я имею в виду.

– Ну, ладно, – ответил голосок девочки.

Почти сразу на меня напали, повалили куда-то, и что-то мокрое прижалось к моему рту.

– А-а-а! – закричал я.

Отвернул голову и застонал от раздражения, когда, обернувшись, наткнулся взглядом на коротенькие каштановые волосы ребенка, так как картинка в моем воображении прояснилась.

– Зачем ты это сделала?

Я услышал смех матери, а девочка в замешательстве смотрела на меня. Она была грязной, а волосы cпутанными, и из-за грязи лица было не разобрать. Одета она была в рванье и была босиком. Ее ноги были в ужасном состоянии, все пальцы изрезаны и покрыты коростами и засохшей кровью из-за того, что она бегала без обуви. Почему эта глупая девочка просто не наденет обувь? Разве ей не больно? У нее шла кровь!