Декларация независимости или чувства без названия (ЛП, фанфик Сумерки) - "Kharizzmatik" - Страница 192

Я никогда себя не прощу за то, что отстранился от собственной семьи после гибели Элизабет, я казался себя ничтожным, когда признавал это, но в то время я был не в силах даже смотреть на детей. Все еще бывают дни, когда я пытаюсь не видеть его, пытаюсь держать Эдварда на расстоянии, ведь он – это постоянное напоминание о моей жене и о том, что с ней случилось. И видеть, как он был сломлен внутри, видеть, как он изображает фальшивое счастье, чтобы порадовать нас, только усугубляло мои муки. Сложно было думать о том, что вытерпел мой сын, свидетелем чего он стал в тот день. Я по кусочкам собирал эту историю долгие годы, а он никогда не рассказывал сам, но я знал, что он видел ее гибель. Она была так красива, он так любил мать, и он был вынужден смотреть, как жизнь покидает ее. Не могу представить, каково это.

А моя жена… сложно найти подходящие слова, чтобы описать ее. Элизабет была чудесным созданием; у нее была самая нежная и добрая душа, которая только может быть дана человеку. Я поклялся любить ее и ценить, поклялся заботиться о ней, и я обманул ее ожидания… так страшно. Эдвард зря обвинял себя в смерти матери, он не знал даже половины всего. Если бы он догадывался о моей глупости, моей наивности. Он не знает, как я подвел жену, как не смог разобраться в происходящем, прежде чем стало поздно.

Эсме зашла и встала позади меня, обхватив своими маленькими ладошками мою левую руку. Она прислонилась ко мне головой и вздохнула. Мы оба стояли тихо и смотрели на двор, впитывая беззаботную невинность. Я бы отдал все, чтобы вернуться туда, в те времена, и снова быть счастливым, не обремененным жизненным злом.

– Я застала Эдварда за фортепиано утром, – сказала Эсме. – Он играл.

Я вздохнул: – Сияй Маленькая Звезда или Похоронный марш? – уточнил я. Теперь он играл только эти две мелодии, когда садился за инструмент.

– Не угадал, – сказала он. Я услышал улыбку в ее голосе. – Что-то новое. Что-то оригинальное.

Мои глаза слегка расширились от шока, что он написал что-то сам. – Вау, – просто сказал я. Она кивнула, но не ответила.

– Не могу поверить, что ты мне не сказал, – мягко упрекнула Эсме через минуту. Я оглянулся на сестру и заметил ее взгляд, следящий за Эдвардом на снегу. Могу сказать точно, о чем она говорила, судя по выражению ее лица, на нем, как обычно, было любящее участие. Я вздохнул, покачав головой.

– Что ты хотела услышать? Что мой младший сын идиот? – спросил я. Эсме застонала, жестко ткнув меня локтем под ребра.

– Не называй его так, – резко отрезала она. Я покачал головой и молчал, продолжая наблюдать за игрой детей. – Он любит ее, – добавила она через мгновение, голос был мягким.

Я закатил глаза. – Она просто новое приобретение, свежее мясо. Новизна скоро пройдет, и он двинется дальше, – сказал я.

– О, избавь меня от этого. Даже ты сам не веришь в свои слова, младший брат, – сказала она, мотая головой.

– Остается только надеяться, – сказал я. Она закатила глаза и отвернулась, глядя на детей.

– Они делают друг друга счастливыми, – заметила она. Я посмотрел в окно, наблюдая, как мой сын украдкой смотрит на Изабеллу, его глаза засверкали, едва их взгляды встретились. Я вздохнул.

– Они оба идиоты, – ответил я с легким разочарованием.

– Карлайл! – Эсме раздраженно толкнула меня. Я отступил на несколько шагов и тихо засмеялся. Эсме покачала головой и закатила глаза, хватая меня за руку и снова притягивая в свои объятия. – Что ты намерен делать? – спросила она через пару мгновений.

– Не знаю, – ответил я. И это была правда; понятия не имею, как справиться с этой ситуацией. – Когда я впервые понял все, я подумывал сослать ее на время к тебе в Чикаго … если бы вы оба приняли ее.

Она вздохнула: – Ты знаешь, что приняли бы. – Я посмотрел на нее и приподнял брови, скептически глядя на сестру. Она подняла голову и робко улыбнулась. – Я бы как-нибудь убедила мужа.

Я тихонько засмеялся, отрицательно покачав головой. Алек тяжело поддавался уговорам, и сомневаюсь, что даже Эсме смогла бы вовлечь его в это, особенно если бы она рассказала ему правду о сложившейся ситуации. Он отказывался вмешиваться в проблему с Изабеллой долгие годы и настаивал, чтобы Эсме поступала так же, и я его не винил. Все происходящее было катастрофой.

– Ты можешь так говорить, Эс, но лично я не уверен. Тем не менее, это не имеет значения. Слишком поздно. Я потерял эту возможность, – сказал я. Теперь, если я попробую отослать ее в Чикаго к Эсме, мой сын последует за девочкой, а это последнее, чего я хотел.

– Не выставляй себя дураком, который думал, что у него была такая возможность. Эти двое влюблены. E stato amore a prima vista (Любовь с первого взгляда), бьюсь об заклад, – сказала она. Я вздохнул и качнул головой вместо ответа, нечего было говорить. В глубине сердца я понимал, что сестра права, хоть и не хотел это признавать.

Дело в том, что уже некоторое время я был в курсе происходящего. Я заподозрил влечение между ними еще когда они сами, наверное, его не осознали. Я боялся, как они поведут себя, оставшись наедине, и в то первое утро я вошел на кухню, ожидая худшего. Она была такой застенчивой и перепуганной, боялась мира, а я боялся, что резкая натура моего сына помешает ей встать на ноги. Они были оба на полу кухни в то утро, сидели в луже сока, Изабелла содрогалась от ужаса, а Эдвард шокированно смотрел на нее. Он крепко в нее вцепился, держал за запястье, не позволяя уйти, и тут я вмешался, прерывая происходящее. Эдвард быстро отпустил ее, будто она была огнем, и он обжегся, и встал. И первая фраза, которая слетела с его губ, была последним, что я мог ожидать. Такое простое слово, которое так свободно и порой бесполезно используют люди, но настолько могущественное слово для людей, подобных нам. То слово, которое он не произносил с поры своего невинного детства, восьми лет, когда проблем еще не существовало. Он даже не смог выдавить из себя его той весной, когда мне пришлось привлечь все свои связи и положение в обществе, чтобы вытащить его из неприятностей, чтобы у него был второй шанс начать жизнь заново. И вот он произносит его в то утро, настолько просто, обыденно, наверное, он даже не понял, что сказал. Это просто слетело с его губ, небольшое дело, оно не несло в себе скрытого подтекста. Но это случилось, и стоило мне это услышать, как я все понял. Понял, что мой сын наконец-то встретил человека, который прорвался через его оборону, пусть он сам этого еще не понимал.

И это слово было «прости».

Это слово я сам никогда не произносил, независимо от ситуации. Слово, которое я должен был сказать, извиниться перед Изабеллой за мою жестокость в годовщину смерти Элизабет. Я представлял, что жена смотрит за мной с небес, стыдится моего поведения, испытывает отвращение. Я никогда не прощу себя за совершенное, и я не ждал, что Изабелла сможет меня простить. Она не заслужила такого, это было нечестно. Я намеренно был жесток, причинил ей боль, боль простому, пойманному в ловушку ребенку, в ловушку жизни, из которой не вырваться. Умом я понимал, что это не ее вина, что она не могла что-то изменить, так же, как и мои сыновья, просто кости были уже брошены. Но я не всегда действую с умом, иногда туман застилает мой разум.

Если спросите мою сестру, скорее всего она скажет, что в глубине души я хороший человек. Порядочный человек, со страстным сердцем и способный сильно любить. Элизабет говорила то же самое. Она никогда не видела во мне зла, но теперь, когда она ушла, я не уверен, что зло не проросло во мне. У меня и раньше были срывы, но все – после ее гибели, когда в душе появилась черная дыра. Эта чернота поглотила меня, питала мой гнев, грусть и вину. Я жаждал крови, без разницы, сколько людей я убил, прежде чем моя тяга к мести исчерпала себя. Эта скромная темноволосая девочка, которая так нравится моему младшему сыну, стала случайностью в моей войне, моих поисках мести. Глядя на нее сейчас, я видел в ней расплату, мою последнюю возможность исправить все плохое, что я совершил за последнее время. Я не отрицаю, что чернота во мне часто поднимает свою уродливую голову и приходится бороться с искушением наброситься на Изабеллу, бороться с этим иррациональным гневом, который рождает во мне желание схватить ее и скрутить ей шею.