Крестьянский сын - Григорьева Раиса Григорьевна - Страница 35

Не успел собраться в отъезд, как прибежал Стёпка. Зашептал взволнованной скороговоркой:

— Слыхал про партизан?

— Ага.

— Офицер теперь кричит: «Из-под земли их найду!» Солдат по дворам послал. Федька грозит застрелить, как узнает, кто пособил им уйти. Тут не нашего с тобой ума нашлись люди, не то что ты — «ключи», «ключи»…

— Да я просто так спросил вчера. Нам бы сроду и не суметь этакое сделать. Твоя была правда. Теперь уж, Стёпка, — тут Костя серьёзно взглянул Стёпе в глаза, — теперь ты хоть никому не болтай про наш вчерашний разговор. А то ещё потянут тебя. Скажут, раз у тебя ключи, так дело твоё нечисто.

— Что ты?! Никому не скажу!

Лизкина свадьба

Груня вяжет перчатку. Фасонную, узорчатую перчатку из тонко пряденной шерсти. Мало кто в селе умеет связать такую, заказывают мастерицам. Вот нужда и сделала Груню мастерицей. Грунины руки, отвыкшие от грубой работы, то быстро-быстро шевелятся — пальцы ловко перебирают спицы, подхватывают петли, то вместе с вязаньем неподвижно замрут на коленях, отдыхают.

Тонко звякает упавшая на пол спица. Дзиньк! — другая как бы сама собой выдёргивается из вязанья. И каждый раз Костя, сохраняя серьёзность в лице, церемонно держа спицу за самый кончик, возвращает её Груне.

Что за напасть — целый ряд петель спустился, всё спуталось! Опять тонко звякает упавшая спица.

— Костя! Не трожь!

— А чо я? — Костя невинно смотрит на Груню. — Я ничо.

Звонкий шлепок достаётся Косте по руке.

— Не озоруй, слышишь!

Снова две спицы выпорхнули из вязанья и бряцнулись где-то возле самой печки…

Костя мешает Груне работать, а она, вместо того чтобы сердиться, хохочет. Бледное лицо порозовело, глаза блестят.

— Неймётся тебе? Ну, гля-ди-и ужо! Сейчас тебя веником! — Она рывком спрыгивает с лежанки и сразу же с коротким «ох» съёживается, морщась от боли.

И снова на лежанке, откинулась на подушку и кучу тряпья, чтоб повыше была голова. Глаза на серовато-бледном лице светятся отрешённо и печально. Чужая перчатка не вяжется, и Костя, тревожно глядящий на Груню, не трогает больше её спиц.

— Вот уж сколько раз так: забудусь, встану, и хоть кричи. Внутри всё болит. Помру я, знать-то…

— Болтай! Пройдёт хворь, ещё как бегать будешь. Скорей бы сельсоветы вернулись — к докторам бы тебя хорошим свезти, в Каменск, а то бы даже в Ново-Николаевск или Барнаул. Сразу бы вылечили.

— Приводила мама из Корнеева бабку-пошептуху. Чего-то она шептала, побрызгала. А потом рассерчала, что мало заплатили. Сказала: «Так подохнет, не приду боле». И не помогло ничего. Да и где же помочь — ведь били как, насмерть убивали…

Костя подавленно молчал. Солнечный луч, падавший из окна прямо на него, освещал отросшие неровными косицами тёмные волосы, запавшие глаза, горько опущенные губы.

С тех пор как в село приезжали каратели, а Груню чуть живую мать унесла из поклоновского дома, Костя очень переменился. Стал угрюмее, будто старше. Уже после того, как ему удалось освободить из холодной Петракова и его товарищей, он тайно ходил к партизанам в бор — ещё раз проситься, чтоб взяли в отряд. Гомозов не взял, отправил домой. Велел ждать: если понадобится, позовут или дадут задание.

Костя ждёт. Всякий раз, когда видит, какой стала Груня после поклоновского допроса, делается совсем хмурым.

Со спицами он балует не потому, что ему весело, а чтоб она развеселилась, посмеялась хоть немного. Груня же Думает — он оттого такой, что ему скучно сидеть вот так и слушать её жалобы. Вот сейчас встанет и уйдёт, а она опять одинёшенька останется в избе… С неосознанной женской хитростью, стараясь удержать его возле себя, она улыбается как можно беспечнее:

— Да ладно, вот уж и не болит. Ты скажи-ка лучше, догадаешься, нет, кому эти перчатки вяжу?

— А кому?

— Угадай! Приданое. У невесты сундуков наготовлено — не перечесть, а сверх всего ещё перчатки занадобились нарядные.

— Дак невест, поди, сколько в селе, откуда узнаешь?

— А ты угадай.

— Стой, стой. Говоришь, сундуков много? Лизка это. Попова дочка!

— Догадался! Иль знал?

— Слыхал чего-то.

Груня оживлённо заговорила о новости, которая её очень занимала в эти дни. Она ахала, вскидывала тоненькие брови над своими ясно-коричневыми глазами, разводила руками. Совсем как взрослая пореченская баба, которая, рассказывая соседке особенную новость, разыгрывает при этом целое представление.

— Пятеро баб у них уже который день убираются да припасают всё. Наша мама с Катькой маленькой тоже ведь тама. Вчера целый день гусей щипали. Жених-то, говорят, чуть не весь свой отряд на свадьбу привесть обещался. Матушка сказывала моей маме: ты, мол, Катерина, старайся получше, знаешь, какие люди будут. А уж какие такие люди? Знамо, каратели, кровопийцы. Сами-то давно чёрту души продали, и гости такие же. А Лизка-то совсем и не плачет, будто так и надо… Жених-то, Граев, поручик, чистый сатана! Людей сколько поубивал, а ей хоть бы что. Он, говорят, сам из-под Каменска. Дом богатеющий! Неужто так на богатство его обзарилась Лизка? Как выйдет замуж, так ведь сразу хозяйкой, купчихой станет. И, поди, прислугу бить будет…

Никто из ребят и девчонок, учившихся с ними в школе, ещё не женился, замуж не выходил. Даже старшие из них считались ещё подростками. А вот Лиза Масленникова, хоть всего-то на два года старше Кости, невеста. Костя искренне поражён Груниным рассказом, хотя об этой новости слышал уже раньше.

К тому же, с тех пор как он впервые узнал о предстоящей Лизкиной свадьбе, к нему начали приходить какие-то самому неясные, но тревожащие ощущения, не оставляя его и во сне. Недавно он видел сон: пляшет по селу свадьба, а впереди, как полагается, в фате… нет, не Лизка, Груня танцует. Машет платочном над головой, рукав у неё сполз к плечу, и видна рука — белая-белая. И от этой белизны, непонятно почему, мурашки у Кости по всему телу.

Сейчас и припомнился этот сон, стало сухо во рту, захотелось пить. Он отошёл в угол, где стояла кадка с водой, попил из деревянного ковшика и, не выпуская его из рук, пристально разглядывая светлые капли, что скатывались на пол, вдруг неожиданно для себя самого выпалил:

— Ты знашь-ка чего, Грунь? Ежели тебя кто, ну, там, сватать станет, как Лизку, или чего, — ты не ходи. Слышь? Подожди! — Мучительно краснея, готовый провалиться от стыда и смущения, взглянул исподлобья на Груню и увидел широко раскрытые глаза и растерянную улыбку, которая показалась ему насмешливой. Рванулся, бросил ковш на кадку и выбежал из хаты.

— Входи, что ли, или закрывай! Кто тама? — сердито сказала Агафья Фёдоровна. — Всё тепло выпустишь!

Дверь перестала поскрипывать, распахнулась решительно и впустила Гараську Самарцева.

— И правда студёно, тёть Агаша. Ещё вчерась как тепло было, а сегодня студёно! Здравствуйте вам!

— Тепла, милый, теперь уж не ждать, зима скоро. А в такой-то одежонке и осень зимой покажется. Проходи, что встал у порога!

В Костиной узкой комнатке Герасим прежде всего обратил внимание на давно знакомую полку с книжками. Оказывается, пришёл как раз за этим: попросить книжку почитать. Сейчас по хозяйству работы немного, так маленько вспомнить, как читывали, бывало, когда в школе учились.

Костя снимал с полки книжку за книжкой и вместе с Гараськой перелистывал, вспоминая. Вот эту книгу на уроках вслух читали по очереди, а потом из неё учили наизусть и рассказывали на ёлке. Вот эту — «Вахмистр Ататуев» — все мальчишки из класса знают. В ней знаменитые картинки: «Как русские немцев бьют». Здесь ещё одна страница порвана. Драка была — кому «Вахмистра» домой брать.

Гараськины нос и уши, захолодевшие до клюквенного цвета, отогрелись и приняли нормальный вид. Вспоминать, как были маленькие, Косте надоело, о теперешней жизни говорить не хотелось. Может, потому, что сейчас опасно говорить, о чём думаешь. Не рассказывать же о том, что со дня на день ждёшь задания от партизанского командира. Хоть снова иди в бор, спрашивай, не забыл ли дядька Игнат о своём обещании.