Крестьянский сын - Григорьева Раиса Григорьевна - Страница 19

Вскоре Стёпа явился сам.

— Ты ж смотри, что сделали подлюги! — начал он ахать. — Чего ж ты не бёг? Я как увидел морды такие страхолюдные, так и вдарился бежать. Думал, и ты ж удерёшь.

— А ты видал, чтоб я когда поджавши хвост утекал?..

Чувствуя свою неправоту, Стёпа заторопился, затараторил:

— А я, понимаешь, как побёг, чуть башку не сломал, а потом думаю — как там ты. Вернулся — а там уж нет никого. Вот, думаю, да! Может, это мне черти привиделись, а по правде никого не было?

— Черти, как же!! Только безрогие. И не ври, что вертался, я бы увидал. Долго там был. Гармонь вот испоганили…

Стёпа, обрадовавшись, что разговор можно перевести на гармонь, стал рассматривать её, вертеть в руках, с преувеличенной значительностью подколупывал ногтем отставшие планки, заглядывал внутрь гармони, качал головой над продранными мехами.

— Стой, Кось, — внезапно оживился он. — От же дураки мы с тобой! («Мы с тобой» — как будто его трусость не разъединила их и они по-прежнему друзья.) От же дураки! А про Ваньшу забыли? Я сейчас сбегаю за ним. Он хоть сам не играет, а что хошь починит. У него пальцы хитрые.

— Погоди! Никого звать не надо. Пойдут разговоры, что да где. Я вот дай-ка маленько подправлюсь да разберусь, что за черти меня колошматили, тогда можно и кого хошь звать. А пока молчи, а то как бы они, черти-то, тебя живьём не слопали.

Костя говорит, как с чужим, и насмешечка злая в запухших глазах.

— «Живьём, живьём»! — раздражённо повторяет Стёпа. — Кабы ты их глазами-то вперёд увидал, так тоже бы убёг. А то они тебя сзади стукнули… А кабы спереди-то показались, так и ты бы тоже…

— Да иди ты! — окончательно разозлился Костя и отвернулся к стене.

Стёпа хотел загладить свою вину, через некоторое время он снова пришёл к Косте и привёл Ваньшу.

Ваньша за прошедший год вырос, вытянулся, а плечи как были, так и остались узкими. И лицо по-прежнему серовато-бледное, нечистое, по-доброму глядят на Костю Ваньшины глазки. Ваньше вообще нравится, когда кому-нибудь нужно бывает умение его рук. Дома его хитрые пальцы никому не нужны. Там была бы хитрая голова, чтоб соображала, кого как повыгоднее обмануть, обвесить, вокруг пальца обвести, а Ваньшина голова ничего такого сообразить не может, сколько ни силится. Вот руками — да. Руки Ваньшины живут как бы сами по себе. Обхватили гармошку, пальцы бегают по лопнувшей материи, по отставшим планкам и будто догадываются, что нужно делать, а глаза только радуются да удивляются: вот какие вы, пальцы, хитрые да умные. И ещё радуются тому, что работа эта — для Кости. Нет другого такого парня в Поречном, которому с такой же охотой помог бы Ваньша.

— Не горюй, однако, паря. Дело-тко не эвон што. Починим. И помогло же тебе разбить эдак. Где сумел-то?

Стёпа молчит и выразительно поглядывает на Костю. Дескать, видишь, позвать-то я его позвал, а вот не проговорился же.

— Ну и ну! — качает головой Ваньша. — Может, она сама куда сбегала подраться? — и смеётся собственному остроумию. — А то, сказывают, сейчас повсюду драки идут. У нас этта в лавке говорили, какая в одном селе свалка вышла. Мужики, которы в сельсовете, собрали в сборню всех хозяев и давай кричать, чтоб, мол, сей же час свозили весь хлеб, какой у кого запасён по клетям да амбарам, в одно место, к сборне. А потом, мол, его обозами на пристань да в Расею. А ежели, кричат, добром не повезёте, силой возьмём. Во, видал? Мужики им силу-то и показали.

— А ты не врёшь? — возражает Костя и уже с раздражением глядит, как медлительно и, кажется, бестолково возится Ваньша с гармошкой. — По-твоему, в сельсовете грабители собрались?

— Я почём знаю? Они ещё, говорят, кричали, что, мол, Расея с голоду кончается. Так что ж теперя, выгреби своё, отдай, а сам тоже подыхай голодом?.. — Ваньша сердито поблёскивает своими маленькими глазками и становится похожим на отца, на целовальника.

Нет, положительно в руках у Ваньши больше ума, чем в продолговатой его голове.

И всё-таки гармошка заиграла! Как Ваньша вернул ей жизнь, он бы и сам не сумел рассказать. Тем более, что играть на ней совсем и не умел. День колдовал, два колдовал — сделал! Правда, звучала она уже не так чисто, как прежде, что-то внутри посипывало и поскрипывало, но ведь играла же! Такую радость нельзя было удержать дома. Костя лихо вскинул ремень — опять милая ноша чуть отяжелила плечо — и пошёл по деревне, растягивая охрипшие мехи. Рядом с ним — Ваньша и Стёпа, бывший дружок. Отходчивый у Кости характер.

Был воскресный день. Гармошка быстро обросла весёлой толпой. Навстречу попался Федька Поклонов. Поглядел пристально и, как показалось Косте, удивлённо. Остановился, пропуская мимо себя Костю с ребятами. Когда Костя оглянулся, Федька всё ещё стоял и смотрел вслед.

«Он или не он?» Пальцы продолжали перебирать лады гармошки. Если не Федька тогда ночью напал, если он не знает, что гармонь была сломана, то чему теперь удивляться? А может, он совсем и не удивляется, а просто так смотрит? Какая же всё-таки скотина, замотавши морду бабьим платком, трусливо напала сзади? Как проведать, как узнать?

Весенний сев

Тёплые ветры растопили, смыли снега. Речка разбухла, хлынула на прибрежные луга и огороды, но вода не успела нагуляться на новых местах, как её снова втянуло в русло, а напоённые влагой земли закурились под нежданно горячим солнцем.

На рассвете мать особенно долго творила молитву, а потом, покрестивши круглую ковригу хлеба с деревянной солонкой, полной соли, вынесла их во двор. Костя смотрел, как она отрезала от ковриги большие ломти и, густо посыпав солью, скармливала с ладони одному коню, потом другому. Мать делала так каждую весну перед первым выездом в поле. И всегда этот день был для Кости как праздник. Он и сейчас в радостном возбуждении носился по двору. То с нарочитой важностью принимался запрягать, то летел зачем-то в конюшню, то в дом. А то вдруг сердито кричал на лошадей. Дескать, вы что, не понимаете, на какое дело собираетесь? То-то, балуйте у меня!..

Выехали. Поле весеннее под огромным, бесконечно высоким небом, тёплый ветер, напоённый запахами первой травы и парующей земли. Косте хочется запеть — заорать во весь голос или, закинув голову, бежать куда-то, скакать, как молоденькие жеребята скачут. Но руки его крепко держат ручки плуга. Рядом с отцовской бороздой, строчка в строчку, ложится Костина.

В бездонной синеве неба, высоко-высоко плывут облака. Лёгкие и пышные, белые, как сахар пана Тепиговского. От них набегают тени, прохладными лоскутьями прикрывают землю.

Впрочем, зазёвываться на облака долго нельзя. Вон Танцор потянулся к пучку травы, потащил за собой плуг.

— Бороздой, Танцор, бороздой! — покрикивает Костя, подёргивая вожжи.

Егору Михайловичу совсем не так весело, как Косте. Думы, одна тревожней другой, бередят сердце. Под мерный шаг коня в памяти проходит день за днём, всё, что пережил он сам и его односельчане с того времени, когда сюда дошла весть о свержении царя. Он не сразу понял, какую дорожку выбрать, к какой стороне прислониться.

Люди тогда часто собирались и в сборне, и к целовальнику сходились «кваску» горького попить. Однажды перед домом целовальника потешал народ Никифор Редькин. Он продырявил царский полтинник с портретом Николая Второго, привязал на длинную верёвочку и поволок по земле, приговаривая: «Ну, пошли, что ли, Николаш, чего упирашься, теперя нечего, должон, куда прикажут!» Редькин был пьян, его мотало из стороны в сторону. Монета звенела, подпрыгивая на выбоинах, народ кругом смеялся, а сосед Байковых, Фрол Затомилин, сказал в сердцах:

— Дали волю бездельникам да пьяницам-голодранцам, так они и волю ту, и власть так же в кабак сволокут, как этого царя Миколая, тьфу, прости ты меня, господи!

При этих словах Егор Михайлович сразу перестал смеяться, протрезвел. Ведь он и сам задумывался не раз: прежняя жизнь темна и несправедлива, но ведь не с такими же, как Никифор Редькин, переделывать её. Где она, правда, с кем?