Новые приключения Шерлока Холмса (сборник) - Эшли Майк - Страница 145

– Быстрее, Ватсон!

Холмс в одно мгновение выпрыгнул в проход и кинулся к ближайшему выходу. И снова, как бывало не раз в прошлом, я последовал за ним по пятам, преследуя намеченную им цель, нашу жертву.

– Джеймс Филлимор на Манхэттене, Ватсон, ведь этот кинетограф снят сегодня! – возглашал Холмс, когда мы неслись по вестибюлю “Эдисонии”. – Я обещал главе Континентальной страховой компании, что сяду в завтрашний поезд на Сан-Франциско, я связан словом и обязан сдержать его. Следовательно, нам осталось чуть меньше шестнадцати часов, чтобы найти человека, который ускользал от меня в течение тридцати одного года. Ватсон, вперед! Игра в разгаре!

Мы выбежали из театра на Бродвей. Мой друг поспешил подозвать проезжающий двухколесный экипаж и велел кэбмену доставить нас на угол Бродвея и Пятьдесят восьмой, туда, где на этот раз исчез Филлимор. Возница, сидя позади пассажиров, взмахнул поводьями, и преследование началось.

– Тут точно какая-то ошибка, – сказал я моему компаньону, когда мы, устроившись на сиденьях, потрусили на север, лавируя в густом уличном движении. – Почему вы так уверены, что витаскоп, который мы видели, сфотографирован именно сегодня?

– Это же очевидно, Ватсон. Вы заметили там мальчишку-газетчика? Заголовок, накорябанный мелом на его стенде, – тот же, что на шапке сегодняшнего номера “Нью-Йорк геральд”.

Я все никак не мог прийти в себя от зрелища исчезнувшего на глазах человека.

– Но вы убеждены, что это и впрямь Джеймс Филлимор? Мы на Манхэттене, Холмс: возможно, то был американец, который внешне его напоминает!

Холмс покачал головой. Достав из кармана свою записную книжку, он торопливо набрасывал в ней что-то и, отвечая мне, не прекратил своего занятия.

– Верьте мне, Ватсон: человек, которого мы видели на экране, – англичанин.

– Как вы можете быть уверены в этом, Холмс?

– Происхождение не спрячешь, Ватсон. Я способен отличить американца от англичанина по тому, как он завязывает шнурки на ботинках. Человек, которого мы видели, был британец… или же у него англичанин-слуга, который шнурует ему ботинки. А вы видели, как он отсалютовал, этот Филлимор, перед тем как исчезнуть? – И Холмс в точности повторил жест: вскинул правый локоть, подвел руку ко лбу, кончики пальцев плоско приникли к брови, в то время как большой палец оказался направлен вниз. – Так салютует солдат в британской армии… Вам ли не знать, вы же участвовали в нашей кампании в Афганистане. – И тут Холмс еще раз отдал честь. Рука его снова взлетела ко лбу, но пальцы на этот раз были параллельны земле, а большой палец смотрел назад. – А это американский военный салют, Ватсон, и наши моряки тоже так салютуют. Когда я изучал биографию Филлимора в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, сведений о его военном прошлом я не нашел. И все-таки он же был мальчиком, а мальчики часто играют в солдат. Они усваивают такие вещи, наблюдая за настоящими военными и подражая им.

Да, в этом Холмс был, несомненно, прав: человек на экране в самом деле отдал честь на британский манер.

– Более того, – продолжал мой друг, по-прежнему лихорадочно что-то штрихуя. – Вы заметили, Ватсон, как, прежде чем перейти улицу, человек на экране коротко глянул в одну сторону?

– Конечно, – кивнул я. – Ступив с тротуара на проезжую часть, он оглянулся так, словно думал увидеть там встречное движение.

– Именно! Но глянул он, заметьте, направо. Как мы делаем в Англии. На американских улицах, и на европейских тоже, пешеход сначала глянет налево. Англичанин же приобретает этот навык, когда проведет некоторое время за пределами нашей империи. Однако же человек на экране, Ватсон, повернул голову не в ту сторону: ему привычны британские правила уличного движения, а значит, он в Соединенных Штатах совсем недавно.

Меня вдруг снова передернуло.

– И все-таки никуда не деться от того факта, что мы с вами видели, как человек исчез на наших глазах.

– Ничего подобного мы не видели, Ватсон. Разве вы не слышали о французском иллюзионисте Жорже Мельесе? Он творит свои волшебные трюки с помощью кинетоскопа. Наш друг Филлимор умеет делать так же.

– Я не понимаю…

– Не показалось ли вам, Ватсон, что глаза Филлимора смотрели с экрана прямо на нас, сидевших в партере? Вот и мне показалось… ненадолго. Потому что это вещь невозможная. Когда мы смотрим на движущиеся картины, мы видим только то, что видела камера. Филлимор нас не видел и честь нам не отдавал. Он смотрел прямо в объектив камеры и честь отдавал тому, кто стоял за ней, оператору… а нам, когда мы смотрим на экран, кажется, что он встречается взглядом именно с нами.

– Но, Холмс! Мы же видели, как он растворился в воздухе… буквально как призрак!

– Нет, Ватсон. Кинетографическая камера запечатлевает движение не только в пространстве, но и во времени. Кажется, я знаю, зачем Филлимор отдавал честь. Для того, чтобы привлечь внимание оператора к своей правой руке – и отвлечь от левой.

– В левой руке он держал зонтик, – припомнил я.

– Истинная правда. И что он с ним сделал? Перед тем как исчезнуть, Филлимор вроде как нацелил его острие прямо на нас. На самом же деле он просто указал зонтиком на камеру.

– И затем исчез, Холмс!

– Нет. Он просто вырезал фрагмент времени. То есть он ткнул кончиком зонта в механизм камеры и таким образом застопорил его, а потом вынул свой зонт и пошел прочь. Бедняге оператору потребовалось ровно четыре минуты, чтобы вновь запустить аппарат.

– Да откуда же вы знаете, что четыре…

– Когда наш призрак исчез, Ватсон, разве вы не заметили, как резко дернулось изображение на экране?

Я покачал головой.

– Я видел одного только Филлимора… а потом то место, где его уже не было.

– А! Но за секунду до того, как он исчез, часы на башне показывали десять семнадцать. А потом, ровно в тот момент, как он исчез, минутная стрелка перескочила на двадцать одну минуту. Мальчишка-газетчик принял вдруг совершенно другую позу. Все прохожие и экипажи исчезли вместе с Филлимором… вместо них появились другие. И знаете, Ватсон, Жоржу Мельесу научиться этому трюку помогла чистая случайность. Он снимал уличное движение в Париже, когда механизм камеры вдруг заело. Движение продолжалось, пока Мельес бился, чтобы запустить свою камеру. А потом, когда он проявил пленку, с удивлением увидел, что парижский омнибус ни с того ни с сего превратился в погребальную колесницу!

К тому времени мы уже добрались до Пятьдесят восьмой улицы. Холмс расплатился с кэбменом, и мы вышли из нашего экипажа. Я, никогда прежде не бывавший на этом месте, сразу его узнал: здания, юный торговец между газетными стендами под уличным фонарем, даже циферблат часов на башенке дома поодаль – все было в точности как на экране витаскопа… за исключением красок, которые добавила жизнь к серой палитре мистера Эдисона. Наш кэб поехал дальше уже без нас, а я заметил Холмсу:

– И все-таки человек на экране никак не мог быть Джеймсом Филлимором!

Холмс поджал губы.

– Нет, Ватсон. Поверьте мне, это Джеймс Филлимор. Во всех подробностях человек, которого мы видели, совпадает с той фотографией, которую я тогда, в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, запомнил на всю жизнь. Разве забудешь такие бакенбарды! Да он даже в том самом костюме в полоску, того самого покроя, какой предпочитали портные на лондонской Сэвил-роу лет тридцать назад! Я переговорил тогда с теми лемингтонскими банкирами, что присутствовали при исчезновении Филлимора. Они уверили меня, что в день исчезновения он был именно в том костюме, в котором сфотографирован.

– Что ж это за костюм, который не износился за тридцать лет! – заметил я.

– И что это за человек, который способен исчезнуть на три десятилетия и вернуться, не состарившись ни на йоту! – добавил Холмс. – И все-таки, Ватсон, тот, кого мы ищем, – это именно он.

День был теплый, но у меня опять мурашки поползли по коже.

– А что, если этот Джеймс Филлимор угодил в некую дыру времени? Что скажете, Холмс? Я же помню, как там все было, в Лемингтоне: в доме Филлимора остался выжженный след вроде круглой воронки. Мог человек угодить во временную дыру в тысяча восемьсот семьдесят пятом году в Уорикшире и выпасть из нее на Манхэттене в тысяча девятьсот шестом? Это объяснило бы, почему Филлимор не состарился, а костюм его не износился.