Дроздово поле, или Ваня Житный на войне - Кунгурцева Вероника Юрьевна - Страница 32

— «Милосердные ангелы», ёханый бабай! — воскликнул Шишок и покосился на Росицу Брегович, жующую свою жвачку, дескать, понимает ли демократка, что происходит?!

Когда обзор прессы был закончен, лешак все газеты педантично сжевал, дабы не засорять зеленый сквер. Боян Югович и бровью не повел: видать, после жизни в зиндане он отвык чему-либо удивляться.

Заночевать решили в почтовом отделении, мол, служащая-то ночью все равно сюда не прибежит, да и полиции тут делать нечего — сигнализацию Шишок, с помощью ручного мальчишка-с-локоток, отключил…

Домовик, оказавшись внутри темного помещения, включил фонарик — и живо проник за стойку, дескать, никогда по ту сторону не был.

В задней каморке оказался целый город, построенный из посылок и бандеролей, между которыми приходилось лавировать. А Ваня покамесь открытки поздравительные высветил, выставленные на стенде — знать, не пользовались они нынче спросом: все праздники канули в лету.

Корова Росица Брегович, увидав письма в больших мешках, жалобно замычала: видать, корреспонденцию давно не отправляли, — и комолая корова заподозрила, что и ее письмецо застряло в Лесковце.

Ваня Житный погладил белую коровушку по голове и сказал: дескать, знал бы номер телефона твоих родных, так позвонил бы — тут связь имеется. Корова схватила мальчика зубами за пятнистый рукав и потянула к телефону, мол, звони, давай. Ваня переводил непонимающий взгляд с коровы на телефонный аппарат и обратно. Тогда Росица принялась мычаньем изображать, чего хочет: промычит несколько раз, замолкнет, опять промычит — замолкнет. Ваня тут сообразил, схватил со стола ручку и записал количество мычаний до каждой паузы. Получились цифры телефонного номера. Только вот кого спрашивать? Как же Росица Брегович говорила, зовут ее тетушку?.. Кажется, Ефросима! Имена родителей неизвестны, так хоть какое-то имя, чтоб не быть голословным…

Ваня набрал номер и долго слушал гудки… Потом приложил трубку к уху коровы, дескать, никого нет дома — она послушала и по-коровьи тяжко вздохнула. Но тут же вновь принялась мычать — и намычала новый номер. Мальчик набрал и его: ответил женский голос.

Ваня поздоровался и сказал, что Росица Брегович, которая ехала в поезде триста девяносто три «Салоники — Белград», жива, только, к сожалению, сама позвонить не может. Женщина на том конце провода закричала:

— Почему не может, она что — ранена, она в больнице?!

Ваня, взглянув на корову, покачал головой, дескать, и не ранена она, просто… временно лишилась человеческой речи… вернее, голоса, а как обретет голос, так сама позвонит, не беспокойтесь, де…

Тут Росица так громко замычала, что даже Березай — обладатель вокзального контральто оглянулся в испуге, и мальчик поторопился положить трубку.

Корова благодарно ткнулась губами в Ванину руку, мальчик смутился и сказал:

— Ну ладно, чего ты!.. Все обойдется!

Шишок, вновь поймавший укоризненный Ванин взгляд, и беспросветно печальный коровий, подошел к Росице и сказал, глядя прямо ей в глаза:

— Хорошо: как станешь человеком, обещаю выполнить любое твое желание! Слово домовика! Но только одно желание, учти!

А Ваня Житный стал спрашивать у Бояна Юговича, почему он не звонит своим, не сообщает, что освободился из плена — небось, ведь беспокоятся родные?

— И вправду, почему?! — удивился домовик.

Но историк, освещавший фонариком текст очередной газетки, покачал головой: мне, дескать, некому звонить — нет у меня родных, только ученики да коллеги, ну, соседи еще. Я ведь детдомовский! Можно, конечно, кому-то из коллег звякнуть — да ведь поздно уже, спят, небось, все! Да и чего людей беспокоить… Вот как вернусь, мол, домой — так люди и узнают, что со мной все в порядке…

Ваня покосился на Юговича — нет родных… И у села Горня мост ведь тоже был! Конечно, не особенно хороший — так, мостки обыкновенные, а все ж!.. И еще: историк-то, едва только показался из ямы, тотчас обратился к ним с просьбой, дескать, оставьте меня, чтоб не возиться! Но… но разве мужчины могут быть самовилами?!

С утра пораньше покинули почтовый приют, отлично выспавшись на мешках с письмами — ничуть не хуже, чем на тюфяках. Шишок принялся выспрашивать у прохожих, где тут самый большой магазин…

— Да, — кивнула Гордана, — поесть бы не мешало!

Но оказалось, что постень не о пропитании заботится, вернее, не только о нем. Первым делом Шишок выкатил на улицу несколько простеньких велосипедов, после вышел с тяжеленными тюками, которые велел укрепить на багажниках. Ваня спросил, что в тюках, но ответа не получил. Домовик был зол и сосредоточен.

Лешак, несколько раз сверзившись на землю, живо выучился езде на велосипеде. При этом Березай изображал поезд, на этот раз в точности как шестилетний пацан: «чух-чух-чух» орал и «ту-ту-у-у». Самовила же, чувствуя, что вот-вот упадет, распускала крылышки — и вместе с непослушным велосипедом приподнималась над дорогой, добросовестно продолжая крутить педали. Маленькую Яну Златыгорка посадила на раму перед собой. Комолая корова мчалась, стараясь не отставать от велосипедистов, и звенела своим колокольчиком не хуже, чем те сигнальными звонками. Птахи были страшно рады велосипедной гонке… Усевшись задом наперед на плечи Златыгорки, — которая по праву могла бы надеть желтую майку лидера, кабы не крылышки, которые под майку не затолкаешь, — птицы орали: наддай, дескать, хозяюшка, нас Шишок догоняет, мол, опять ведь выпустил левую руку на свободу!

А домовик, обогнав-таки велосипедистку-самовилу, свернул вдруг в чистое поле и покатил по ухабам и буеракам, остальные двинулись за ним. Шишок, соскочив на землю, принялся распаковывать свой тюк и Ване велел открывать свой. Вслед за постенем положили на бок рогатый транспорт прочие калики переезжие. Ваня не мог понять: что задумал Шишок, почему такая таинственность, даже ему ничего не говорит…

Оказалось, в тюках — рулоны черной полиэтиленовой пленки. Мальчик с тревогой поглядел на Шишка: уж не тронулся ли постень умом…

Яна Божич закричала: «Как красиво!» — и, раскинув руки, побежала полем, поросшим алыми, похожими на маки, цветами. Боян Югович сказал: это, де, божуры, они нигде в мире больше не растут, только тут, на Косовом поле, — и потер крестовую родинку на правой щеке.

А Шишок, поглядев на свои командирские часы, охнул: дескать, поторапливаться ведь надо…

И вот Ваня Житный, по указке домового, сел на багажник Златыгоркиного велосипеда, одной рукой держась за посестриму, а другой ухватив пленку за концы, и самовила, сломя голову, понеслась вперед, а домовик с туго скатанным рулоном остался стоять — и полиэтилен, бешено вращаясь, стал разматываться. Шишок едва удерживал в руках скачущий рулон. И скоро поле, подернутое красными божурами, перечеркнула черная дорога, примяв немало весенних цветков.

А потом распаковали остальные тюки: в них лежали надувные игрушки! И Ваня с еще большей тревогой поглядел на домовика… Что все это значит?!

Когда в определенном порядке разложили игрушки и насосами надули — в поле выросли танки… По размерам едва ли уступающие настоящим, только резиновые. Шишок что — решил поиграть в войну? Мало ему настоящей войны — так он еще потешные бои решил устроить?.. На все вопросы постень отвечал одно: потерпите, сейчас, де, все увидите… Только маленькая Яна была радехонька: спрашивала, нельзя ли залезть на танк и там покувыркаться.

И вот домовой привел свою армию на высокий холм, вновь вооружился трофейным биноклем Ваниного дедушки Серафима Петровича и, еще раз взглянув на часы, сказал: дескать, сейчас, знать, начнется…

И — началось! В небе послышалось шмелиное гудение… Шишок объяснил: видать, алгоритм натовских полетов изменился — он, де, в отличие от некоторых, заметил вчера час бомбежки и решил, что сегодня будут бомбить примерно в это же время…

И вот: бомбы посыпались! Наведя бинокль, домовик уверял, что прочел на одной бомбе: «Надеемся, что вам это понравится». Этот-то подписанный снаряд и ухнул на полиэтиленовую дорогу, где стояла дутая колонна… Игрушечные танки лопались, как мыльные пузыри, в воздух взлетали куски пленки и резины!..