А я люблю военных… - Милевская Людмила Ивановна - Страница 41

— Не нравится мне такой образ мыслей? — нахмурился Сумитомо.

— Мне тоже. Потому потерял брата. Но… пора.

Наганори грустно взглянул на Сумитомо и, подводя черту, сказал:

— Мой долг перед тобой, друг, почти исполнен. Хотя тебе обязан больше чем жизнью, честью. Невозвратный долг! Но я плачу… Прощай! Не увидимся больше. За меня отомстят. Их будет сорок семь. А я… Мне тридцать пять. Я пожил на свете. Никто не может сказать, что Асано такуми-но ками Наганори не исполнил гири, священный долг! Я глава клана. У меня тоже гири перед вассалами, но… тебе лишь скажу: они решили разделить священный долг со мной. Их право.

— И я буду мстить за тебя! — воскликнул Сумитомо, снова хватаясь за меч. — Я ронин. Хорошего рода. Могу послужить клану Ако, твоему славному клану.

— Не стоит, Сумитомо, — улыбаясь горячности младшего друга, возразил Наганори. — Полезнее мстить на разных дорогах. К тому ж, ты в опале. А Ёритору во дворце. Не забыл?

Время близилось к девяти часам. Утро четырнадцатого дня третьего месяца четырнадцатого года эры Генроку выдалось солнечным.

Наганори повернулся и быстро пошел к замку. Последний раз смотрел Сумитомо ему вслед. Понимал, что ждет друга. Но никто не знал, не мог знать как причудливо распорядится жизнь. Как странно сыграет судьба!

Глава 30

“Бентли” контрастировал с местностью, на мой взгляд, не хуже летающей тарелки.

— Сидите здесь, — приказала я, когда автомобиль достиг окраины.

Сергей и Харакири остались в машине, а я пошла на разведку.

Двор был действительно без ворот. На полянке, потрясающе загаженной курами, копошилась старушка — что-то месила в огромной алюминиевой миске. Возраст старушки навевал мысли о том, что загулялась она на этом свете очень и очень.

— Здравствуйте, бабушка, — с максимальным дружелюбием поприветствовала.

— Так здравствуй и ты, — отозвалась она дребезжащим голосом, не поднимая лица от миски.

“Далила права, — подумала я, — эта бабка совсем не наследница. Она сама в наследодатели метит. Получит девчонка свою квартиру в Москве, и дом этот без плетня, без ворот впридачу. Как пить дать получит. Очень скоро.”

И тут старушка от миски своей разогнулась и, упираясь руками в поясницу, продребезжала:

— Ну ладно, здеся я порядок навела, пора и до другой хаты.

И засеменила так бойко, что я еле за ней поспевала.

— Померла вся родня, — пожаловалась она, — а мне все хозяйство осталося. Бросить жалко, так по деревне с утра до вечера брожу: где плетень подправлю, где под ступеньку каменюку подложу. Эхе-хе, грехи наши тяжкие.

С этим вздохом она завернула в соседний двор, тоже не имевший ворот и забора.

И вот тут-то моему взгляду открылось широкое деревянное крыльцо, предваряющее бревенчатую, покосившуюся избу. На крыльце стояла инвалидная коляска, в которой мирно дремал… парализованный.

“Бог мой! — подумала я. — Что за напасть обрушилась на этот род? Сплошь одни парализованные! Просто эпидемия какая-то!”

— Да у вас что, всех разом парализовало? — сорвалось с моего языка.

— К счастью, одного Федота, — бодро откликнулась старушка, внимательно разглядывая меня подслеповатыми, выцветшими до белизны глазками.

Я опешила:

— Что? Федота? Когда ж его, болезного, успели сюда перевезти?

— Уж с месяц, как у меня живет, — трагично поведала старушка. — Хлопотно оно, конечно, возраст у меня такой, что сама в догляде нуждаюсь, да не дал Бог. А этот, — она кивнула на парализованного, — и еще хуже. А куды деться? Ведь братец. Живьем не похоронишь. Вот и маюсь.

Старушка горестно прикрыла глаза. Я остолбенела. Как человек образованный, усиленно отыскивала этому феномену хоть какое-то материальное объяснение — не обращаться же к нечистой силе.

— С месяц? — недоверчиво переспросила я. — Вы ничего не перепутали?

— Ну, милая, может чуток и поболее, но уж никак не меньше, — вздохнула старушка и поинтересовалась: — А ты, краса моя, чья будешь?

Бабкин вопрос я проигнорировала. Не до того было — голова пухла от нахлынувших мыслей. Волнуясь, я нервно теребила воротник платья невесты, которое все еще было на мне.

“Что же это выходит? — размышляла я. — И тут и там Федот парализованный.”

Как это было ни фантастично, но не могла я не верить своим глазам. Он, Федот, сидел в инвалидном кресле и выглядел совершеннейшим соседом моей Любы, тогда кого же возила в коляске Далила?

— А Далила кем вашему братцу доводится? — спросила я.

— Так троюродной племянницей, — поведала старушка, — если по-вашему, по-городскому, родня дальняя, а у нас в деревне — близкие родственники. Мой покойный троюродный братец, старший брат Федота, на городской женился. Далила — дочка его. Теперь уж сирота она. Вот, ухаживает за Федотом. И от доброты душевной, да и квартирку его хочет, когда страдалец помрет. Врачи обещали, что долго не протянет. Я за него уж и бумагу отписала, как доверенное лицо. Для верности и опекунство на Далилу оформили. Уж так она обхаживала меня, а как бумаги получила, так носа сюда и не кажет. Уж с год не видала ее…

— Ой! — вскрикнула я, отдергивая руку от воротника платья, который нервно продолжала теребить.

Укололась. На указательном пальце выступила капелька крови. Я осторожно извлекла из воротника длинную булавку, украшенную псевдожемчужиной.

“Осталась от упаковки,” — констатировала я, разглядывая булавку.

И тут меня осенило: “Да парализованный ли это?” Решение пришло мгновенно: я воткнула в плечо Федота булавку и…

И ничего. Федот даже не вздрогнул.

“Точно паралитик, — уныло заключила я. — И точно Федот. Такую рожу трудно перепутать. Экая, однако, заморочка.”

И тут до меня дошли слова старушки, которая все это время не умолкала ни на секунду, рассказывая о злоключениях своей семьи.

— Перевелись в нашем роду-племени мужики, — жаловалась она. — Родных у меня нет, двоюродные нет, а из троюродных: старший братец помер, лишь на старости лет дочурку родив, ентот вон, чистый чурбан, вообще даром жизнь прожил, ребятенков наплодить не сумел. Мне, так тоже Бог не дал. А третий-то, близнец его,

Лаврушка…

— Бабушка, — закричала я, — да кто же привез его сюда?

— Федота-то? — уточнила старушка.

— Ну да, — нетерпеливо подтвердила я.

— Так Лаврушка и привез. Кому ж еще? Лавр, говорю, привез, братец его непутевый, не сам, конечно, машины-то нет у него, другу поручил. Ой, Лавр! — всплеснула руками старушка. — Думали уж и на свете нет его. Дак объявился.

Вот и объяснение, могла бы и сама догадаться. Я деловито поинтересовалась:

— И давно объявился?

— А и не то чтобы. Месяца два назад объявился Лаврушка-то. Непутевый он. Непутевостью своей Лавр прямо-таки в отца, покойника, пошел. Помнится мальцом был…

“Э-э, — подумала я, — сейчас заведет шарманку: конца и края не видно. Вот есть же такие люди, до сути никак не могут добраться. Все их по периферии носит. То ли дело я, — всегда зрю в корень!”

— Бабушка, вы бы про то, как он объявился, — решительно вернула я к теме старушку.

— А месяца два назад объявился, — легко вернулась она. Все равно, видно, ей о чем говорить — лишь бы рот не закрывался.

— А где он был до этого?

— Да говорю же: лет тридцать слыхом не слыхивали о нем. Как в тюрьму его определили, с тех пор и пропал. Думали помер уж, ан нет, живой оказался. Приехал и у меня поселился. Мне не жалко, места много. Он и денег давал. Были денежки у него. Я так и нарадоваться не могла: Лаврушка прям-таки сам на себя не похож, тихий такой, правильный, ангел чисто. Даже за водкой меня не гонял.

— Не гонял за водкой? Чем же занимался он здесь тогда? — удивилась я, уже просвещенная о нраве Лаврушки.

— А дома сиднем, непутевый, сидел, ровно сыч. Носа на улицу не показывал, боялся усё. Так и усё равно не уберегся. Понаехали тут архаровцы. Все окна из автоматов повысадили. Вон, фанеркой пришлось забить, — кивнула на дом старушка.