Закон крови - Микулов Олег - Страница 98

«Главное – сами!» Что ж, он, Дрого, выплыл, выкарабкался, как тогда из ледяной воды. Но на этот раз – один.

Дрого раскрыл глаза. Ночь, все спят, а у него и сна нет: выспался за все эти дни. И вновь вместе с печалью приходит мучительный вопрос: почему, ну почему так все случилось?!

…Как ненавидел он теперь эту нежить, кем или чем бы она ни была! Во много раз сильнее даже, чем тогда, после той злополучной ночи наведенного сна, после гибели брата! В тот день, когда все уже закончилось, Йома похоронили и общинники поспешно сворачивали лагерь, чтобы уйти засветло как можно дальше, Дрого не выдержал, прямо спросил Колдуна: почему-де они бегут? Неужели на эту тварь нет управы? Ведь днем она вроде как бессильна! Вот бы и выследить ее! Но Колдун только головой покачал. «Дрого, – ответил он, и Дрого запомнил эту речь слово в слово. – Я знаю: ты хочешь отомстить. Не ты один этого хочешь. Я знаю: охотники храбры. Но здесь одной храбрости мало. Да и храбрость нужна… – он задумался, – не такая, как на охоте или в бою. Трудно объяснить… Знаю я и то, что сыновья Мамонта – хорошие следопыты. Но поверь: и самый лучший из вас нежить не выследит. Она… она меняет личину! Где искать ее? В каком обличье? Колдуну ведомо лишь одно: НЕЖИТЬ НАБИРАЕТСЯ СИЛЫ ОТ ЗЛА И ТЬМЫ, ОТ ЧУЖОЙ КРОВИ И БОЛИ. Вот и пойди поищи! Нет. Попытаемся уйти, оторваться от Врага, а там – будет видно!»

Да, похоже, они и в самом деле от Врага оторвались. Но цена, которую пришлось за это заплатить, слишком велика. Во всяком случае для него, для Дрого. Сейчас он почти жалел о том, что это удалось… Да что там «почти» – ЖАЛЕЛ!! Неужели он никогда не встретит теперь эту тварь лицом к лицу, не всадит ей в брюхо тяжелое бивневое копье, да так, чтобы…

Ну вот! Едва зуб не хрустнул! Прекрати все это и постарайся заснуть! Дрого давно понял: стоит ему только отдаться во власть мыслям об этой… нежити – и подступает откуда-то снизу тяжелый липкий ком, к сердцу, к горлу… выше. И мелкая дрожь пробирает тело, и плывет голова, и хочется убивать… Или хотя бы завыть и бить, бить кулаками по земле, по стволу сосны, по чему угодно… НЕЛЬЗЯ! Это не сила, это – слабость и радость Врагу.

Дрого ошибался. Не один он – все ошибались. Никто из детей Мамонта, даже Колдун, не знал о том, что произошло в те дни, когда люди готовили свое зимовье.

Волчья семья облюбовала себе заброшенную барсучью нору, вырытую у корней старой, вывороченной ураганом ели, неподалеку от небольшого лесного озерка, мелкого, заросшего камышом. Волк и волчица долго обустраивали свое жилье, расширяли вход, нарыв близ него кучу желтого песка. Волк, сильный, широкогрудый, легко работал мускулистыми задними лапами, потом его сменяла подруга. На дно притащили куски мягкого мха. Можно ждать приплод!

Волчица родила шестерых. Она долго облизывала слепых дрожащих детенышей. Вся забота о пропитании большого семейства легла на отца. Он выходил на охоту не только ночью, но и днем: выслеживал длинноухих, подстерегал жеребят и оленей, не брезговал и мелкой добычей – семью надо кормить!

Волчата подрастали. Этот помет был необычным: пятеро самцов – все как один в отца! Такие же сильные будут… А шестая – самочка, отличавшаяся странным, бурым окрасом. «В кого бы она такая? – думала мать. – Мы оба серые, и родители мои были серыми; помню…» Но она любила свою странную дочурку не меньше сыновей. Отец тоже.

Ничто не предвещало беды в ту страшную ночь. Волчата, уже подросшие, пригрелись под маминым теплым боком и сладко спали. Спала и она, но чутким, тревожным сном.

Ее пробудил ни на что не похожий запах, просачивающийся снаружи. Не зверь, не птица, не двуногий… это было не похоже ни на что, но таило в себе угрозу. Смертельную угрозу! Столь же странными были шаги, приближающиеся к их жилищу. Коротко взвыв, волк-отец ринулся наружу, чтобы встретить неведомого врага.

Волчица услышала, как боевой клич сменился тоскливым воем, исполненным неимоверного ужаса! Она не могла поверить, что это голос ее бесстрашного мужа… Но нет, ее Серый не изменил себе! Какой бы ни была опасность, он не отступил! Вой сменился злобным рычанием, послышался шум схватки… короткой схватки!

Она поняла, что Серый погиб, защищая семью. Но кто бы он ни был, их нежданный враг, он узнает, как иметь дело с разъяренной матерью-волчицей в ее собственной норе… даже если ее сердце леденеет от страха, ползущего в нору вместе с запахом! Кажется, она завыла, в тоске и отчаянии, и тонким жалобным подвыванием ответили матери ее крохотные сыновья.

То, что появилось у входа… Это было похоже на двуногого, но она знала : это НЕ двуногий! Это – сама смерть! Но она не отдаст своих малышей даже… даже этой твари! Мать-волчица, собрав все свои силы, рванулась к горлу Врага.

Ей переломили хребет прежде, чем лязгнули зубы. Полумертвая, бессильная шевельнуть и когтем, она смотрела, как Он хватает одного за другим ее серых малышей и не спеша, с наслаждением откусывает голову, чтобы швырнуть обезглавленный трупик на ее неподвижное тело! Затем настал черед и самой волчицы…

Изголодавшись за время долгого пути, Он наслаждался теперь не столько живой кровью, сколько гаввагом. Жаль, что это не люди – волки. Все равно нора надолго пропиталась болью, ужасом и бессильной яростью; это самое подходящее для Него дневное лежбище… А до людей дело дойдет!

Дрожа всем тельцем, бурая волчья самочка проползла мимо остекленевших глаз отца, в которых отражалась луна. Хотелось скулить, но она понимала: этого делать нельзя, во всяком случае – здесь, где только что был их дом… Можно только тихо плакать, уползая в глухую осеннюю ночь.

Глава 20

ИЗМЕННИК

Дрого был прав: в своих бедах Каймо винил кого угодно, только не себя. Свою жену («Из-за нее тогда и задержался в постели! Навязалась тоже!»), своих друзей («Почему не вступились?»), вождя, Колдуна («Не могли, что ли, защитить? Другим-то потакают. Тому же Дрого»). Первые дни после нападения сыновей Серой Совы он шел мрачный, молчаливый, обиженный. Делал все, что нужно, но во всем чувствовалось: «Нате вам!» Потом, когда отстала нежить, когда понял: сородичи над ним не смеются даже, просто не замечают, не обращают внимания, – стал заговаривать первым. То с одним, то с другим. Настороженно вслушивался в ответы, всматривался в лица, первым смеялся чужим шуткам, порой сам шутил… Вроде бы все в порядке! Не насмешничают, даже отвечают… И только своих прежних друзей он упорно продолжал сторониться. Кроме разве что долговязого Ауна.

В глубине души Каймо понимал: между ним и остальными охотниками далеко не «все в порядке». Отвечать-то отвечают, но как! А Гор, старый хрыч, так и вовсе отворачивается! А что он такого сделал? Струсил, что ли? Нет, просто… растерялся, да-да, растерялся со сна да под градом насмешек! Вот если бы снова!.. Сколько раз в своих мечтах Каймо бросал вызов этим… ублюдочным Совам! Сколько раз поочередно вспарывал им всем животы – одному за другим и первому… Ох, как люто ненавидел он Айона! Ишь ты, не того выбрала! Небось как Начальный дар брать, так и Каймо был хорош, а как девку свою отдавать, так нет, есть и получше! Вот его-то, отца Туйи, он убивал в своих мечтах особенно часто и особенно кроваво. Копьем его в брюхо, а потом, схватив за волосы, запрокинуть назад эту ненавистную башку и медленно, слушая его мольбы и стоны, ме-е-е-дленно, кинжалом… Сводило скулы и живот, замирало сердце, а губы сами, против воли что-то бормотали. Туйя однажды спросила удивленно: «Что за заклинания ты бормочешь?» В глаз ей, дуре!