Закон крови - Микулов Олег - Страница 69

– Мама, я пойду сам!

В голосе ее храброго сынишки чувствовались слезы. Она огляделась… Нет, не гроза – сама ночь приблизилась уже вплотную. И голос этого страшного неба – не грозовой голос. Боль подступила вновь, и Нага прилегла, стараясь не стонать. Она уже начала догадываться, что едва ли сможет дойти, едва ли покинет это место…

– Храбрый Ойми, большой Ойми, – заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, – ты ведь большой и храбрый, правда?

В меркнущем свете было видно, как по заплаканному, энергично кивающему личику в два ручья текут слезы.

– Так беги домой, храбрый Ойми, скорее беги! И скажи отцу…

– Нет! НЕЕТ!

Он вцепился в мать обеими ручонками, то ли пытаясь поднять ее, то ли стремясь укрыться… И Нага еще раз, из последних сил превозмогая боль, попыталась встать…

Но тут среди лета пошел серый снег!

Они забились под какой-то куст и лежали теперь, тесно прижавшись друг к другу. Снег падал, проникая даже сквозь густые ветви и листья, и его прикосновение к лицу было отвратительно. Все прошлое умалилось и ушло куда-то бесконечно далеко, и бесконечно долго были они здесь, и Нага уже давно не надеялась на спасение, лишь радовалась тому, что сын – с ней. Боль возвращалась снова и снова, каждый раз – сильнее и дольше, и она не могла больше сдержать крика, но и впадая в забытье, и в самом средоточии боли она гладила дрожащими пальцами голову сына, стряхивая с волос налипающую грязь.(«Не бойся, мой маленький, все хорошо, мы вместе…»)

Нага знала, что никогда больше не увидит она своего Йома, не вернется в родное стойбище. Так и погребет здесь этот снег. А быть может, не только ее и Ойми, но и все и вся. И сквозь боль и тьму чудился голос мужа, зовущий свою жену и сына. И не было сил ответить, только в мыслях…

Боль отпустила, но стонов не сдержать… И снова чудится:

– Нага! Ойми!

И вдруг ее сынишка, давно затихший, вжавшийся куда-то в бок, подмышку, встрепенулся, прислушался – и закричал истошно, пронзительно:

– Папа! ПААПА!!

И все же она не верила до тех пор, пока не почувствовала, что родные, сильные руки поднимают ее измученное тело, готовое к новому приступу боли… Вот она! Но теперь совсем не страшно – тьма ли, свет ли! И теперь можно кричать… Потому что как только отступит, она прижмется щекой к его мокрой бороде и прошепчет:

– Муж мой!..

Верил ли старый Гор в то, что такое возможно? Нет. Он надеялся, Йом найдет свою семью в стойбище детей Серой Совы (если, конечно, они сами туда доберутся). Это – лучшее, на что можно рассчитывать. И когда маленький комочек метнулся к ним навстречу с криком «Папа!», и когда Йом чуть ли не в упор сунул ему навстречу факел, а потом схватил, едва не поджег, прижал к себе, чтобы тут же передать Гору со словами: «Побудь со старым! Я за мамой!» – и полез туда, в темноту, навстречу стону, переходящему в крик, – когда все это произошло, он, старый Гор, подхватив на руки и притиснув к своему плечу маленького неслуха, почувствовал, что у него, мужчины, по обеим щекам текут слезы, да еще какие! …Вот тебе и старый! Вот тебе и охотник!

– Ну что, непутевый! Будешь еще такое вытворять? Смотри, ведь это все из-за тебя!

А Ойми уже смеялся. Сейчас, когда все позади, все хорошо, даже приятно думать, что этакое творится из-за него, малыша Ойми. Хотя, конечно, не такой уж он и малыш: понимает, что старый просто шутит. Если бы всякий раз, когда он убегал… О-го-го! Вот было бы здорово!

И он смеялся, и плакал, и теребил старого Гора за ухо, за бороду… А тот шептал:

– Это тебя бы – за ухо!.. Великий Мамонт, братья-Первопредки, духи-покровители, спасибо! Слава вам всем!..

Они возвращались раньше, чем думали. Впереди старый Гор, в каждой руке – по факелу, а на шее удобно устроился неслух Ойми; следом – рыжебородый Йом, бережно несущий постанывающую Нагу. (Кажется, отпустило, но нужно спешить.) И они спешили: ни мрак, ни этот нелепый снег уже не могли задержать тех, кому тропа ведома и во мгле. И просветлело лицо старого Колдуна, опиравшегося подле тропы на свой осиновый посох, готового к худшему. Он бережно принял оба факела из рук Гора:

– Замыкаю Круг.

– Это пламя – не колдовское, – проворчал старый охотник.

– Это пламя надежнее моего, – ответил Колдун.

Страх отступил. Еще не отступила Тьма, все так же падал серый летний снег (или он уже иссякает?), но страх – отступил! Нужно принимать роды – встречать новое дитя Мамонта.

Женщина не может рожать в жилище своего мужа – это закон. Шалаш – есть, хотя и не обновлен. Но в нем сейчас трясутся от страха несколько женщин и подростков, – забились в самом начале, было не до этого. А ведь нужно еще очистить, и огонь принести из домашнего очага, и…

Но возможно и другое. Женщина может родить в своем доме (это даже хорошо!), если только мужу и детям есть куда уйти на это время. Если у мужа есть второй дом.

Сейчас все было ясно, все складывалось удачно. Арго обнял своего сына; Айя плакала – от радости.

– Йом! Скорее неси Нагу домой. Забирай все необходимое – и во второй свой дом! К отцу и матери. Вернется твой брат (быть может, голос вождя и запнулся на этих словах, но почти незаметно), – вернется, будет рад. А с Нагой будут Колдун и Айя.

(А снег-то стихает!..)

После, когда пришла настоящая ночь – со звездами! – Арго и Йом долго сидели у домашнего очага, прихлебывая горячий, чуть хмельной отвар. Посапывал на постели Дрого измученный Ойми – сладко спал, десятый сон видел. А мужчины были не в силах сомкнуть глаз.

– Дрого не пропадет, выдюжит, – говорил Арго. (Впервые за весь этот неистовый день произнес он имя своего кровного сына.) – Выдюжит. Остальные – тоже.

– Отец! Вождь! Все будет хорошо! Они – мужчины, так! Завтра я сам встану на тропу – она мне давно знакома.

– Нет! Нет, Йом! Завтра они вернутся до заката. Если не вернутся… И если ничего не случится, то на следующее утро тропа – твоя!

Уже под утро, когда розовый свет стал растворять сизоватые полусумерки (пришло! пришло оно, хотя уже и не чаяли!), появилась у входа измотанная Айя. Ее привел Колдун. Арго поспешно вскочил, поддержал свою любимую жену, осторожно ввел ее в жилище. Обратившись к Йому, она улыбнулась и сказала:

– Радуйся! У Ойми – сестренка! Живая, все хорошо. А сейчас – спи! И мужу моему дай поспать.

Арго хмыкнул, почти не слышно, про себя… За всю жизнь никогда прежде жена его ничего подобного не говорила о нем, муже и вожде Рода!

Айя удивила его еще раз. Уже в постели прошептала:

– За Дрого не бойся. Все хорошо. Вернутся завтра.

Снег, так пугавший людей в эту необычно долгую ночь, поутру казался совсем безобидным: хоть и не тает на солнце, да улететь готов при малейшем дуновении ветра, уплыть с первым же дождевым ручьем. Пыль. Искрящаяся пыль, не более. Мир не пострадал, жилища, очаги не пострадали… казалось, ничто не пострадало от вчерашнего катаклизма. И все же мир этот стал в чем-то иным.

Люди, стоявшие до последнего, отсыпались. Покинули жилища и столпились у общих очагов те, кто накануне из-за дверных пологов не казал носа. Детишки занялись новой сверкающей игрушкой. (Это даже лучше, чем песок у Большой воды! Жаль, что мало.) Взрослые не препятствовали. (Все равно не убережешься! Везде эта непонятная гадость!) Но смотрели хмуро. Самые осторожные пытались совершить невозможное – не коснуться этого странного дара.

И в умах и на устах был один вопрос: что же произошло? Ничего подобного не было никогда; Мир едва не погиб! Дело ясное: предостережение оттуда, из Земли сновидений, Мира предков и духов. Они чем-то очень сильно разгневаны, – почти так же сильно, как в те давние времена, когда Мир и все живое было погружено в пучину вод, когда один лишь Нок-прорицатель догадался связать воедино стволы огромных сосен и спас на них свою семью и многих-многих зверей, а потом умолил предков даровать им прощение и позволить жить на обновленной Земле.