Закон крови - Микулов Олег - Страница 141

Ну а если даже ее пожалеют, оставят жить, – что тогда? Год за годом вдовье жилище, ворчанье и попреки… И, пока не состарилась, мужчины будут уводить ее, даже не спрашивая… Что еще с нее взять, с бесплодной Ланы?

НЕТ!

Машинально продолжая разглядывать людей, она заметила вдруг, что кто-то направился от костров на ту же тропу. За водой, что ли? Нужно спешить, еще не хватало, чтобы ее увидели!

Лана решительно отвернулась и, больше не оглядываясь, почти бегом пустилась вниз, к ручью, чтобы выйти потом по его течению к Большой воде.

Вот она, здешняя Большая вода! Чужая Большая вода! Она не такая широкая, как та, дальняя, и, должно быть, мельче, но и ее хватит на то, чтобы принять женщину, вовсе не умеющую плавать… Бывшую дочку Серой Совы, бывшую жену, рано потерявшую своего мужа, которому так и не сумела дать ни детей, ни радости… Быть может, потому-то и ушел он на ледяную тропу так рано? Ту женщину, что потом так долго, так мучительно пыталась забеременеть и найти мужа, что и мужчины-то стали ей одинаковы скучны, одинаково безразличны… Из-за этого и погубила вождя! Хотела как лучше, а погубила!

Под раскрытым оком Небесной Старухи вода сияла, переливалась, манила… Быть может, там будет все по-другому?

Лана шагнула в прибрежные камыши. Сердито закрякала потревоженная утка. Дно пологое, но скользкое, босым ногам трудно и больно идти из-за раковин, каких-то палок. Ничего, всего несколько шагов…

Лана и не поняла в первый момент, что случилось! Топот бегущих ног, прерывистое дыхание за спиной, ее всю окатывает водой, и чьи-то руки сжимают ее и тащат назад, на берег! Изумленная, она даже не пытается сопротивляться.

– Нет! Ты не должна!

Срывающийся, почти мальчишеский голос… Да это же Донго!

Это действительно был Донго. Единственный, кто вслушивался в сбивчивую речь Ланы. Впрочем, вот уже два года как он вслушивается в каждое ее слово, вглядывается в каждый жест, только никто, даже самые близкие друзья, и не подозревал об этом. Сэмми-заморыш, а потом Донго умеет хранить свои тайны, как никто другой! Он понял, в чем Лана себя винит, и догадался, что будет дальше… Быть может, слова Колдуна, переданные Гором, о его возможной участи – стать неподготовленным колдуном детей Мамонта, привели к тому, что Донго вдруг сделался в этот день особенно чуток и внимателен. Ко всем и всему, а уж к Лане – вдвойне. Лишь одного он боялся: как бы не опоздать! И все же едва не опоздал.

Они сидели рядом, в мокрой одежде, на открытом, поросшем густой травой берегу. Внизу у ног блестела Большая вода, и каждый камыш, каждая ракушка были отчетливо различимы в сиянии Одноглазой. Донго, молчаливый Донго говорил и говорил и все не мог наговориться, а она слушала, не произнося ни слова, и даже не пыталась освободиться от его робких рук. Великие предки, духи-покровители, этот милый, тихий мальчик говорит о том, что она, Лана, должна стать его женой, что ему все равно, что колдуны и не должны иметь детей… Впрочем, Лана почти не вслушивалась в слова – был ли в них какой-то смысл, нет ли, – она наслаждалась самим голосом, вздрагивающим от скрытой, так долго сдерживаемой нежности! Лана с удивлением поняла, что ее саму переполняет нежность к этому мальчику, такому чуткому, так боящемуся ее обидеть… Нежность и благодарность. Огромная, никогда не испытанная прежде… И уж конечно не потому, что Донго ее из воды вытащил! Совсем не потому.

Мягко освободившись из его рук, Лана сняла через голову свое насквозь промокшее платье, старательно отжала, расстелила на траве и приблизилась к замершему и вдруг потерявшему дар речи Донго.

– Нет, ты уж не противься! – приговаривала она, помогая своему спасителю раздеваться, едва ли не против его воли. – Не противься, а то Лана может подумать, что ты наговорил все это так, по-пустому!

И рассмеялась своим негромким, переливчатым смехом, который почти никто не слышал.

Одежду Донго разложила рядом со своей рубахой и только потом коснулась руками, подалась навстречу этому облитому белым сиянием, напряженному, вздрагивающему телу, телу молодого оленя…

(Милый! Да он – в первый раз!..)

Донго оторвался от Ланы, беззвучно заплакал и тихо засмеялся, не замечая ни слез, ни смеха!

– Как же так? Вождь мертв, мой лучший друг мертв, брат его мертв; быть может, и Колдун… А я… я счастлив!

Лана привлекла его голову назад, на свою ждущую грудь:

– Не надо, мой хороший, не надо! Они не в обиде! И Дрого, и Анго… и Арго – они только рады, ты уж поверь… мой молодой колдун! А старый – он вернется; Лана знает, Лана чувствует, что вернется.

В эту ночь она, ложившаяся со многими мужчинами в тщетной надежде родить ребенка, вновь чувствовала себя девушкой. И одновременно – матерью, держащей в своих объятиях долгожданное дитя.

Не было даже снов. Впрочем, и отдыхая, Колдун следил за собой. Он вспоминал общину, он ясно представлял, что там происходило весь этот день: слезы, хлопоты, разговоры… И растерянность! Но это были только мысли – не ясновидение.

Осталось последнее. Открыв глаза (Одноглазая уже вошла в полную силу и по-прежнему насмешничает!), Колдун достал черный мешочек. Этим снадобьем он пользовался очень редко: сильное и опасное, оно тем не менее позволяло резко, почти мгновенно пройти в Верхний или Нижний Миры. Нужно только уметь… Кто не умеет, тому лучше и не касаться этого снадобья: станет добычей насылающих мару, да не обычных, ночных, – других, опасных, вечно голодных… Трудно вырвать того, кто попался в их страшные объятия; присосавшись, они снова и снова будут заставлять человека возвращаться к себе – через снадобье, ради мары …

Крошево готово. Терять уже нечего, сегодня он примет не щепоть – больше. И усилит!

Надрез. Кровь по капле сочится в крошево под монотонные заклинания. Все готово.

Это последняя попытка!

Колдун вырвался с трудом, несмотря на то что ему, прошедшему три Посвящения, даже самые сильные из насылающих мару не должны быть опасны… Но так было раньше, пока он не потерял Силу! А теперь – даже это не помогло, даже это! Вместо скользящего полета над ледяной тропой, вместо встречи с обитателями Нижнего Мира, вместо предков и покровителей их Рода – ложные, наведенные сны! Приторный бред, словно он и не Колдун вовсе, а неразумный мальчишка, решивший тайком лизнуть колдовского зелья!

И вот он сидит изнеможенный, опустошенный. Надежды больше нет! Враг побежден, но Сила к нему не вернулась. Нет даже намека на то, что она когда-нибудь вообще вернется!

Быть может, неудачное место? Лашии… Смерть… Огонь… Нет! Сегодня это лучшее место, то самое, где развоплощена нежить! Где, как не здесь, Первопредки должны были бы вернуть детям Мамонта свое благоволение? Если бы только они пожелали. Но они НЕ пожелали. Погибли лучшие, нет вождя… и Колдуна нет: даже если он и вернется, Колдуна все равно нет! И новая тропа неясна.

Быть может, Хорру и впрямь был прав? Его боялись, он служит Злу и сам был злобен, но кто при нем посмел бы изгнать их Род? Никто бы не посмел, даже дети Куницы! И как бы то ни было, а при Хорру дети Мамонта без покровительства не оставались! Так неужели самую страшную свою ошибку Колдун сделал тогда, когда отказался принять покровителей своего наставника?! Если это так, то он потерял не только Колдовскую Силу, но и все свое прошлое! Выходит, вся его жизнь прошла напрасно, коль скоро ее итог – гибель Рода!

Он решил еще утром: назад пути нет! Колдун сам встанет на ледяную тропу, и он ступит на нее так, что никто не посмеет отвергнуть его – Там! Колдун знает, что для этого нужно делать: если отвергнутый предками и духами-покровителями Рода покинет этот Мир сам, с помощью священного оружия, примененного как должно, – Великий Мамонт вернет ему свое благоволение, и Первобратья помогут вновь вернуться в свой Род – более сильным!