Тропа длиною в жизнь - Микулов Олег - Страница 69

Так прошел первый день его плена. Потом были другие дни, неразличимые, затянутые пологом унылого осеннего дождя. И была пещера, в которой он коротал зиму вместе с другими. Сколько их было? Кто они? Аймик не помнил. Мужские, женские лица – все расплывалось в однообразном, подрагивающем мареве; голоса, смех, слезы – все сливалось в надоедливый гул. Лучик надежды, согревший его в первую ночь плена, погас и не возвращался. Первая зима прошла в тупом, безнадежном отчаянии.

Его не обижали и куском не обделяли. Правда, заговорить с ним никто даже не пытался, и делать ничего не позволяли, даже хвороста принести, а не то чтобы пластину сколоть или простой берестяной короб смастерить. Об охоте и говорить нечего. Правда, тогда казалось: оно и к лучшему. День за днем проводил Аймик в своем углу; если не спал и не ел, то сидел обхватив колени, уставившись в одну точку. Мыслей не было. Он чувствовал себя воистину мертвым.

Выходить наружу, прогуливаться не возбранялось – под присмотром двух-трех мужчин. Но если бы даже никого не было, Аймик все равно не сделал бы и попытки к бегству. (Куда? И зачем?) Зажмурившись от непривычного света, ковылял по скрипящему снегу, цепляясь за кусты, спускался в ложбинку, справлял нужду под бдительным присмотром стражи и, не задерживаясь, возвращался в свой теплый, привычно вонючий угол.

Аймик не заметил даже прихода весны. И лишь когда зазеленела трава, и прогрелась земля, и днем стал досаждать кусачий гнус, а ночью – комары, он почувствовал, что понемногу начинает оживать. Да и то потому, очевидно, что его выгнали из привычного угла. И заставили куда-то идти.

День за днем шел Аймик в сопровождении трех вооруженных охотников и понемногу приходил в себя. В начале пути они почти не встречали людей и ночевали, как правило, вчетвером; реже – вместе с охотниками, чьи тропы случайно скрещивались с их тропой, а два раза на стойбищах: в гроте, образовавшемся в грязно-серой, мягкой, хотя и каменистой породе, и в лагере, состоящем из нескольких полукругом расположенных жилищ, очень похожих на те, что строили дети Волка и степняки. Аймиковы сторожа, почти не разговаривавшие в пути, отводили душу на этих стойбищах, во время общих трапез. Должно быть, здесь у них было много друзей и знакомых. Аймика с этих трапез не гнали, но и гостевого места не предлагали. Сунет кто-нибудь кусок жареной оленины, другой передаст миску с водой, а то и с хмелюгой, – и все. Впрочем, если дать понять, что еще хочешь, – не откажут. Аймик старался пристроиться за спинами, в тени, – и невольно всматривался и вслушивался в происходящее. Тогда-то и заметил он впервые, что язык-то… не совсем незнакомый. Отдельные слова, даже связки слов, кажутся знакомыми, хотя и искаженными. Помнится, когда это понял – стал вслушиваться, пытаясь от нечего делать то ли понять, то ли угадать, о чем так оживленно говорят эти люди, собравшиеся вокруг общего костра. Впрочем, тогда это быстро надоело. Зевнул, и свернулся лисенком за спинами пирующих, и сладко заснул.

Сны в первый год плена стали единственной его отрадой. В них он неизменно возвращался в стойбище детей Волка, к Армеру и Ате. И к песнопениям о Первобратьях. Только слушал уже их не Нагу-подросток, а Аймик, побывавший в Дадовой расселине, у жертвенного камня.

И к восторженному трепету мальчика Нагу примешивалась горечь. Ибо он, Аймик, теперь узнал: Все – ложь!

«….пустая болтовня ваших колдунов, годная лишь на то, чтобы вас, ничтожных людишек дурачить».

И все же Аймик радовался тому, что возвращается к Армеру и Ате: даже если все, что было, – обман, лучшего все равно нет и не будет. А странные сны не приходили вовсе.

Долгий путь, наступившее лето делали свое дело: Аймик понемногу оживал. Глаза его невольно отмечали перемены. Горы уже давно остались позади, всхолмия становились все более пологими, превращаясь в равнину. Не такую, как там, на юге, у степняков, и деревьев здесь было, пожалуй, побольше, чем на его северной родине. И люди стали встречаться чаще. Аймик заметил, что при встречах поведение собеседников изменилось: стало более церемонным, – и догадался, что для тех, кто его вел, начались чужие, хотя, вероятно, дружественные края. «Похоже, конец пути недалек», – подумал он. Так оно и оказалось. И тут его подстерегало самое настоящее потрясение.

2

Попрощавшись с очередными охотниками, долго объяснявшими и словами и жестами направление, пленник и его сопровождающие спустились в речную долину, блещущую в лучах утреннего солнца. Конвоиры о чем-то совещались, всматриваясь из-под ладоней в ослепительную даль. Невольно приглядываясь к окрестностям вместе с ними, Аймик не замечал ничего особенного. Синий лес далеко на том берегу; у реки песчаная отмель. Поодаль стада… Олени? А здесь… Берег пологий, дальше обрывист. Местность в общем ровная, с перелесками, хотя в двух местах явно угадываются овраги… Вдали, на фоне темных деревьев, заметны дымки; очевидно, туда они сейчас и направятся… Тоже стадо, но не олени… Лошади… Надо же, как близко к тем дымкам…

Он еще больше удивился, когда понял, что несколько животных отделились от стада и, поднимая пыль, скачут… прямо на них! Вот те на! Что же это за лошади такие в здешних краях? Чем быстрее они приближались, тем больше Аймик отказывался верить собственным глазам… Лошади?!! Да это же… ЭТО ЖЕ ЛЮДИ-ЛОШАДИ!

В голове была полная сумятица; он одновременно думал и о том, что все же попал в Край Сновидений, к предкам, и о том, что как же так, не может быть, разве мертвые едят и справляют нужду?.. И вместе с тем билась безумная, угасающая с каждым мигом надежда, что это так… только кажется, а сейчас он поймет, что видит обыкновенных лошадей…

И когда сомневаться уже было невозможно, когда стали различимы их бородатые, дикоглазые лица, а слух пронзило лошадиное ржание, Аймик закричал сам и упал ничком наземь, изо всех сил зажмурив глаза, судорожно обхватив голову руками. (Только не видеть. И не слышать.) Но он слышал. Хохот. Оглушительный, пробивающийся сквозь ладони. Приведшие его в это страшное место смеются по-человечески, а те… они и ржут, как лошади.

Аймик чувствовал, как кто-то бесцеремонно трясет его за плечи; потом, невзирая на сопротивление, его поставили на ноги, отвели от лица руки… Он раскрыл глаза, потому что понял: сопротивляться бесполезно, все равно заставят. Он был готов ко всему, к любым превращениям. Мертвецы, духи и предки его до сих пор просто дурачили, и вот теперь…

…Ничего! Обычные человеческие лица; его спутники и новые, незнакомые; все шестеро помирают от смеха. А за ними… обычные конские морды, хотя и опутанные какими-то веревками…

Прошло время, прежде чем Аймик начал догадываться… прежде чем вспомнил: странные волки! Там, у детей Сизой Горлицы, были странные волки, живущие вместе с людьми, слушающиеся людей, защищающие людей. Так! А здесь… Странные лошади – только и всего. И поняв это, Аймик тоже расхохотался.

И эта встряска пошла ему на пользу. Аймик почувствовал, что прежняя апатия, ощущение своей беспомощности исчезают. Он жив! И он мужчина, охотник! И окружают его сейчас не всевластные духи, а люди. Хоть они и колдуны, сделавшие диких коней своими друзьями, – да не должен мужчина вести себя по-бабьи. Надеяться на «Могучих» больше не приходится? Пусть так. Но свои-то силы у него еще есть.

Так думал Аймик, уходя вместе со своими новыми хозяевами, которых он мысленно стал называть лошадниками. Начал не просто примечать окружающее – специально приглядываться и прислушиваться. И думать о побеге.

3

…Но вот уже два с половиной лета минуло с тех пор, как Аймик впервые увидел так напугавших его всадников. И, несмотря на все свое желание и решимость, он все так же далек от обратной тропы, как и в тот злополучный день, его уводили от Стены Мира, от жены и сына. Да, он многое узнал за прошедшее время, гораздо больше, чем подозревают эти лошадники. Но знания эти ничем не помогли. И стерегут его еще суровее, чем прежде.