Одинокому везде пустыня - Михальский Вацлав Вацлавович - Страница 26

– Тяжеленький, – ласково проговорила Мария, понянчив в руках револьвер и любуясь вороненой сталью его ствола. – Я тоже предпочитаю револьверы, у них хорошая дальность боя. Он пристрелян?

– Да. Надо брать чуть левее и выше, но это вы сразу ощутите, сразу поймаете момент – два десятка выстрелов, и все будет в порядке. Если хотите, потом постреляем в тире. Николь у меня большая любительница – так и лепит в десятки и в девятки!

Губернатор замолчал. Молчала и Мария.

– Мадемуазель Мари, – начал он наконец тихо и значительно, – то, что вы работали с банкиром Жаком, говорит слишком многое… Добавлять к этому мне ничего не нужно… А сейчас, когда вы самостоятельны, вы торгуете?

– Да.

– Чем?

– Если вы хорошо знали банкира Жака, то вам нетрудно догадаться.

– Оружием?

– Да, – не моргнув, солгала Мария.

– Что ж, тогда наши интересы тем более совпадают. Я хотел бы просить вас ознакомиться с моими личными деловыми бумагами. – Губернатор сделал значительную паузу. – Может быть, вы что-то подскажете мне. Мой поверенный уехал в Америку, и я сейчас вынужден сам заниматься тем, чем раньше не занимался. Может, вы возьметесь сделать контрольную проверку моих бумаг?

– Хорошо, – согласилась Мария.

– Когда мы могли бы начать?

– Мы уже начали! – засмеялась Мария. – Рассказывайте, показывайте, поясняйте.

– Вот это по-военному, такой подход мне по душе! – одобрил губернатор, и Мария впервые обратила внимание, что у него хотя и довольно крупные, но очень ровные и чистые зубы. – По рукам?

Он пожал ее протянутую ладошку вялой рукой сильного, уверенного в себе мужчины. Кисть руки была у него сухая, теплая, и это не могло не понравиться Мари и не вселить в нее надежду. Похожая рука была у ее благодетеля банкира Жака.

LVI

Туареги так ловко уходили от погони, что их поймали только к вечеру. Губернатор распорядился запереть разбойников на гауптвахте до разбирательства дела.

– Вы правы, – сказал он Марии, – пусть посидят два-три месячишка, а потом я отдам голубчиков в руки их племенного туарегского правосудия. Я прикажу устроить показательный процесс, и мы еще получим неплохие политические дивиденды.

– А вы стратег, – улыбнулась Мария.

– Работа такая! Без хорошей стратегии даже самая лучшая тактика бессмысленна. Как учит нас маршал Петен: всякий минус надо стараться обратить в плюс, для этого достаточно поставить всего лишь еще одну черточку – вертикальную! Чуть ли не батальон ловил ваших туарегов. До чего верткие и смелые, негодяи! – продолжал губернатор. – Только автомобили и аэроплан сожгли недельную норму горючего. У нас ведь жестко: на каждый чих норма. Военное министерство не любит незапланированных трат.

– А вы велите сегодня же составить акт о расходах. Подпишите его честь честью, завтра с утра заверьте у городского нотариуса, желательно у тунизийца, а не у француза. Кстати, потом и на содержание этих шалунов на гауптвахте также нужно будет составить акт и тоже заверить у независимого от вас нотариуса. Вы меня понимаете?

– Пока не понимаю, – озадаченно отвечал губернатор.

– Ну как же! Вы ведь сами сказали: всякий минус надо стараться обратить в плюс. Достаточно поставить еще черточку – вертикальную. Вот я и предлагаю вам грамотно подготовить иск к общине туарегов на те затраты, которые произведены по поимке и задержанию их соплеменников. Деньги-то надо вернуть…

– Мудрая мысль! Франция вас не забудет! – засмеялся губернатор, с восхищением глядя на Марию. – Вы настоящий финансист! Теперь я понимаю банкира Жака.

Николь перехватила его взгляд. Губернатор смутился и отвел глаза.

Разговор происходил в столовой, за ужином. Перед этим Мария позвонила в дом господина Хаджибека и сказала, что остается ночевать у своих русских друзей в Бизерте.

– А почему ты так сказала? – удивилась Николь. – Почему у русских, а не у нас?

– Потому, что семейству Хаджибека пока не следует знать о наших отношениях, иначе они просто оцепенеют от восторга и страха. Ты подумала, кто они и кто вы?!

– Не подумала, – как маленькая, отвечала Николь. – Значит, мы должны прятаться от твоего толстого банкирчика?

– Не должны. Но всему свое время.

Перед сном Николь повела Марию в свою спальню показать карфагенскую вазу, которую подарил ей господин Хаджибек.

– Какая прелесть, настоящий антик! – похвалила Мария, оглаживая высокое горло керамической вазы, сохранившейся так, как будто ее изваяли только вчера.

– Я ее обожаю! – сказала Николь. – Каждое утро, как проснусь, взгляну на нее и подумаю: а ты-то, милочка, точно старше меня!

– Не прибедняйся, Николь, отлично выглядишь!

– Не так уже и важно, как я выгляжу, – грустно сказала губернаторша. – Еще чуть-чуть, и это уже не будет иметь никакого значения. А пока я кручусь! – Николь засмеялась и в обычной своей манере перескакивать с одного на другое принялась весело рассказывать Марии о том, как она пыталась заманить в любовную ловушку археолога Пиккара и как "этот ловелас" разгадал ее маневр и ускользнул в самый последний момент.

– Опытный, стервец! – подытожила Николь. – Ты будь с ним начеку. А уши у него так смешно шелушатся! Ты видела?

Мария кивнула, ей безумно хотелось спать, и она почти не воспринимала болтовню Николь.

– Ой, слушай, Мари, забываю тебя спросить. Там, в отеле «Мажестик», на конкурсе красоты под твоим именем выступала какая-то огромная девица, я была просто шокирована!

– Это моя кузина Уля, она высокого роста. Уля была вынуждена заменить меня, чтобы не платить неустойку.

– А-а, понятно! Так у тебя нашлась кузина?

– Ну, в общем, да.

– Что значит – в общем?

– В том смысле, что она гораздо моложе меня, что мы просто вместе работали на заводе, дружили. У нее никого нет. И я объявила ее кузиной. Она согласилась.

– А-а! – В глазах Николь мелькнул огонек, она что-то сообразила свое, тайное. Хотела сказать, но удержалась. – Так что, баиньки?

– Если можно. Я валюсь с ног, – призналась Мария.

– А как твой молодой адмирал?

– Никак. У меня нет известий…

– Ну ладно, ты и в самом деле засыпаешь. – Николь чмокнула ее в щеку. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

И они разошлись ко сну. Далеко в глубине дома часы пробили полночь. Мария переступила порог предназначенной ей спальни, той самой, в которой она очнулась когда-то, спасенная Николь от верной смерти.

LVII

"Вот и окончился наконец этот длинный-длинный день, – с наслаждением подумала Мария, поудобней умащиваясь на широкой кровати, с удовольствием вдыхая запах чистого тонкого белья, ощущая свежий ночной бриз, легко проскальзывающий сквозь москитную сетку в открытом окне, щекотно бегущий по белоснежной батистовой простыне. Ветерок ласково подбирался к лицу, к волосам, раскинутым по подушке, – Мария так устала, что у нее не было сил даже заплести на ночь косу. – Вот и окончился денек, полный опасных приключений, радостных встреч, серьезных бесед и пустопорожней болтовни…" Когда она прощалась с Николь, то была уверена – сейчас доберется до постели и уснет мигом, но не тут-то было… Спать хотелось адски, а в голове все крутились и крутились картинки прошедшего дня, обрывки чужих речей и ее ответов, как правило, не самых удачных. То вдруг возникало лицо румяной рыжеволосой Клодин с ее лилейной шеей, то неподвижные, волчьи глаза генерал-губернатора, то истеричная Николь с ее однообразными фокусами и резкими перепадами настроения, то одутловатое, постаревшее лицо доктора Франсуа, которое внезапно разгладилось и стало почти молодым, когда разговор коснулся изучения языков. "Кстати, где его рыжий кожаный портфель, с которым он не расставался в прежние времена?" – подумала Мария, и этот портфель стоял у нее перед глазами чуть ли не полчаса, до полного отупения, она еле освободилась от навязчивого видения, да и то только тогда, когда заставила себя переключиться на размышления о туарегах. "Как они теперь, бедненькие, в кутузке? – искренне пожалела Мария разбойников и тут же опомнилась. – А если бы туареги тебя поймали? И валялась бы ты сейчас, миленькая, на дне черной ямы, а не возлежала на батистовых простынях… Да, да, на дне черной ямы, из которой днем можно любоваться звездами, как из колодца…" Тех пленниц, что предназначены для гарема, сначала помещали в условия хуже скотских и нагоняли на них такого страха и подвергали таким мучениям, что те начинали мечтать о гареме как о рае земном, а о своем будущем хозяине как о единственно возможном благодетеле и избавителе от изощренных издевательств специальных слуг. Они опускали в яму к несчастным голодных шакалов в железных клетках, от которых удушающе воняло и которые все время тявкали, выли, плакали или пытались укусить, через прутья просовывая свои острые гадкие морды почти вплотную к истязаемым девушкам. Проклятых шакалов могли оставить хоть на всю ночь или на целый день, так что у пленниц едва не мутился рассудок от такого соседства. О подобных гнусных шутках с будущими наложницами рассказывал еще доктор Франсуа во время их похода в Сахару… "Так что нечего жалеть разбойников!" – решила Мария.