Корсары Таврики - Девиль Александра - Страница 79

Ринальдо обнял девушку, и в крепости его объятий, в свер­кании взгляда она почувствовала огонь давно сдерживаемой страсти, и ее это мгновенно взволновало.

— Но согласится ли моя строптивая Грозовая Туча стать мо­ей женой? — спросил Ринальдо хрипловатым голосом. — Или для знатной кафинской девушки Примаверы не подойдет в му­жья простой шкипер с сомнительным прошлым? Согласится ли на это семья Латино?

— А я больше не буду Грозовой Тучей. Я хочу быть твоей пре­данной женой, мой отважный капитан. Ты сказал, что я похо­жа в этом платье на невесту? Пусть оно и будет венчальным! А что до семьи Латино... пока я еще в нее не вернулась, мы можем пожениться и без их согласия. Если, конечно, ты этого хочешь.

— Хочу больше всего на свете! И чем скорей, тем лучше! Мы и так уже потеряли слишком много времени.

— По твоей вине.

— Боже мой, как я был глуп все эти годы!.. Но теперь-то уж наверстаю с лихвой...

Он поцеловал Примаверу вначале нежно, словно приучая девушку к себе, а потом таким страстным и долгим поцелуем, что у нее закружилась голова.

Ранний осенний вечер уже накинул на землю свое легкое покрывало, но Ринальдо и Примавера продолжали целовать­ся, не замечая ни времени, ни наблюдателей, которые появи­лись неподалеку.

А этими наблюдателями — вернее, случайными свидетеля­ми страстного свидания — оказались Родриго и Аврелия.

— Вот видишь, а ты хотела, чтобы я объяснялся с Грозовой Тучей, — прошептал Родриго, указывая на самозабвенно це­лующуюся пару. — А все разрешилось само собой, как только они узнали, что не являются родственниками. Вернее, она узнала. А он был так глуп, что молчал и любил ее тайно.

О, я всегда подозревал этих двоих в слишком пристрастном друг к другу отношении и боялся, что это может закончиться инцестом. Но, благодарение Богу, они теперь вместе, а я сво­боден от всяких обязательств.

— А ты не ревнуешь Примаверу к Ринальдо? — лукаво по­грозила пальчиком Аврелия.

— Что ты, мой ангел, я только радуюсь за них! — Он пылко обнял девушку. — Одно меня огорчает: почему они целуются, а мы — нет?

Она сделала легкую попытку высвободиться из его рук:

— Но нельзя же так, на открытом месте... вдруг нас кто-нибудь увидит?

— Хорошо, если моя юная фея так стыдлива, отойдем в сто­ронку.

Он увлек девушку за росшие на пригорке ракиты и, заклю­чив в объятия, прижался к ее губам. Но после первого же по­целуя тихонько рассмеялся:

— Ты не умеешь целоваться, дитя мое.

— А это плохо? — растерялась она. — Тебе это не нравится?

— Что ты, наоборот! Это прекрасно! Я буду первым, кто на­учит тебя поцелуям и всему остальному.

— Ну, до остального дело не сразу дойдет... — Она слегка уперлась ладонями ему в грудь.

— Да, я знаю, что такие девушки, как ты, становятся женщи­нами лишь после венчания. Значит, оно должно состояться как можно скорей! Мой корабль готов отплыть в Кафу хоть завтра!

Глава шестая

Сон редко посещал Марину с того самого дня, как ис­чезла Аврелия. То был злосчастный день, хотя начи­нался он как праздничный, и Марина, отправляясь с Агафьей на ярмарку, даже не подозревала, каким страшным известием он завершится.

Возвратившись домой с купленным полотном и другими то­варами, она сначала просто удивилась тому, что Аврелия до сих пор не вернулась с прогулки, на которую пошла вместе с Кириеной. Но оснований для беспокойства пока не было, и Марина присела отдохнуть у окна. В ту минуту ей почему-то вдруг вспомнилась вся ее жизнь: детство, юность, встреча с До­нато, их трудная, но пылкая любовь, счастливые первые годы супружеской жизни, омраченные лишь одной серьезной раз­молвкой, когда Донато в порыве безумной ревности и гнева изменил жене с Бандеккой. С тех пор не было между ними ни измен, ни крупных ссор, и даже свою ревность Донато укро­щал, боясь обидеть жену. И все-таки их жизнь после исчезно­вения Примаверы уже нельзя было назвать полноценно счаст­ливой...

Отрешившись от раздумий и воспоминаний, Марина заня­лась домашними делами. Однако скоро ее начало одолевать беспокойство: время близилось к вечеру, а дочери все не бы­ло, и Марина отправилась к родителям Кириены, надеясь, что Аврелия задержалась у подруги. Но, когда выяснилось, что обе девушки не вернулись с прогулки, заволновалась и Евдокия, мать Кириены. Женщины решили пойти к главной площади, где чаще всего собиралась по праздникам молодежь. Волнение Марины усиливалось еще и оттого, что муж и сын были в отъ­езде и не могли поддержать ее в трудную минуту. Впрочем, и Евдокии приходилось не легче, поскольку муж ее, хоть и был дома, но тяжко болел и нуждался в уходе, а два маленьких сы­на, девяти и семи лет, едва ли могли помочь в поисках сестры.

Но, выйдя на улицу, Марина и Евдокия столкнулись с Ра­исой, вид которой вызвал у них не просто волнение, а насто­ящий ужас. Мокрая, изможденная, растерянная, она, шата­ясь, брела к дому отца. Первой мыслью женщин было, что несчастную девушку изнасиловали, и они тут же испугались за своих дочерей. Но когда Раиса, полубезумная от страха и измученная долгой борьбой с морскими волнами, расска­зала, что вплавь добиралась до берега, в то время как Аврелию и Кириену удерживали на лодке двое разбойников, один из которых — Бальдасаре, Марина и Евдокия поняли, что их дочерей постигло бедствие не меньшее, чем насилие: они попали в плен и теперь будут проданы в рабство. Скоро вокруг собрались люди, прибежал и Орест, отец Раисы, и девушке пришлось повторить свой рассказ, причем теперь она доба­вила, что Бальдасаре — вовсе и не Бальдасаре, а Угуччоне, злодей, поставляющий христианских девушек на турецкие корабли, и что Аврелию с Кириеной он собирался продать не то Коршуну, не то Веронике Грозовой Туче.

После этого убийственного известия настали для Марины черные дни и бессонные ночи. Вначале она проклинала не только похитителей дочери, но и всех, кто был поблизости, но не помог, в том числе и Раису, которая спаслась, хотя де­вушки оказались в плену именно из-за ее жениха. О, не зря этот негодяй Бальдасаре сразу не понравился Марине, не зря и Аврелия охотно его отвергла! Марина готова была прокли­нать даже собственного мужа, который не послушался ее и уехал по делам, и вновь именно в его отсутствие с дочерью случилось несчастье! История повторилась — и повторилась не менее горько, чем шестнадцать лет назад, когда пропала маленькая Примавера.

Марина металась без сна, чувствуя, что близка к безумию. Лишь в молитвах находила она слабое утешение да в совмест­ных с Евдокией хождениях в порт, где они расспрашивали всех прибывающих в Кафу моряков, не слышно ли что-нибудь о де­вушках, похищенных не то Коршуном, не то Грозовой Тучей.

И вот, через несколько беспросветных дней ожидания, по­явился проблеск надежды: до Кафы дошли слухи о том, что ко­рабль Коршуна потоплен корсарами ордена иоаннитов. О судь­бе пленников, правда, ничего не было известно, но утешала мысль, что устав родосских рыцарей запрещает торговать хри­стианами и, стало быть, пленников могли высадить в каком-нибудь порту.

Теперь храмы и корабельные причалы были теми един­ственными местами, которые посещала Марина. Она почти не ела и не спала, забросила домашнее хозяйство, общалась толь­ко с Евдокией, Агафьей, своим братом Георгием и другими священниками. Однажды Марина с Евдокией даже пошли к известной в округе прорицательнице, которую раньше избе­гали, потому что она была язычницей. И когда после долгих бормотаний над закопченным котлом старуха возвестила жен­щинам, что их дочери живы, Марина и Евдокия ухватились за это прорицание, как утопающий за соломинку.

«Аврелия жива! Она вернется!» — шептала Марина днем и ночью и жадно ловила новости о прибывших в Кафу кораб­лях или купеческих обозах.

В конце сентября до горожан дошли сведения о том, что у мыса вблизи Солдайи потерпел крушение корабль кафинского купца Лазаря Никтиона. В Кафе был созван совет, по­становивший отправить в Солдайю опытных людей, чтобы со­брать имущество с потонувшей галеры.