Корсары Таврики - Девиль Александра - Страница 60

— Но чем ты можешь помочь в этом деле? — с нотками раз­дражения спросила Марина. — Ехать в такую даль, в Москов­ское княжество, только потому, что туда отправил своего по­сла хан Шадибек?

— Да, консул опасается переговоров крымского хана с мо­сковским князем. Генуэзские владения в Таврике сейчас слиш­ком уязвимы, и нам непременно нужно знать, о чем будут пе­реговоры Шадибека с князем. А кому же, как не мне, ехать в Москву? Ведь я бывал в тех краях, я знаю славянский язык... наконец, я женат на славянке. — В голосе Донато при послед­них словах почувствовалась улыбка.

Марина несколько секунд молчала, потом со вздохом заме­тила:

— Но это еще не повод, чтобы посылать тебя на такие опас­ные переговоры. Там тебя могут посчитать врагом и князь Ва­силий Дмитриевич, и татарский мирза. И пользы от твоего вмешательства никакой не будет, только вред.

— Но я ведь еду туда не в качестве консульского посланни­ка, а просто как купец. Буду ко всему прислушиваться, заво­дить знакомства с влиятельными людьми.

— Еще лучше! — нервно воскликнула Марина. — Ты едешь не как посланник, защищенный, по крайней мере, охранной грамотой консула, а как лазутчик, шпион, которого в любую минуту могут схватить и бросить в застенки!

— Да успокойся, тут нет никакого риска! Ведь мы с Рома­ном будем заниматься торговыми делами у всех на виду, никто не заподозрит...

— С Романом?.. — у Марины даже голос прервался от вол­нения. — Ты хочешь и сына взять с собой? Мало тебе Примаверы, так ты и его подвергаешь опасности?

— Не забывай, что Роману почти двадцать лет, он очень де­ятельный юноша, и ему не хочется сидеть дома, под матушки­ной опекой. Он жаждет себя проявить, хотя тебе об этом и не говорит. Знаешь, что он надумал? Плыть к родосским рыца­рям, чтобы помогать им защищать Смирну, которую уже двад­цать лет осаждают турки. А теперь кто-то из восточных купцов распустил слух, будто Смирну хочет захватить этот железный хромец — Тамерлан. И наш сын тут же загорелся жаждой мор­ского крестового похода. Посуди сама: разве не безопасней бу­дет Роману ехать со своим отцом в Москву, чем с компанией отчаянных юнцов плыть в Смирну?

— О боже... каков отец, таков и сын... И почему вы не соз­даны для спокойной жизни?.. Уехать сейчас, когда Аврелия вступила в пору юности и так нуждается в защите... А у меня после смерти матери и нашего мудрого Симоне даже хороших советчиков не осталось... Вдруг за время твоего отсутствия опять что-нибудь случится? Ведь я никогда этого не прощу ни себе, ни тебе...

— Клянусь, Марина, мы с Романом возвратимся осенью живые и невредимые. А за Аврелию тебе нечего бояться. Она благоразумная девушка и послушная дочь.

— Но ей только шестнадцать лет, а в этом возрасте девушке способен вскружить голову какой-нибудь красивый или слад­коречивый проходимец. Ведь она может встретить такого в любую минуту! Я даже предстоящего праздника святого Георгия боюсь! Повторяю: предчувствие мне подсказывает, чтобы ты не уезжал!

— Но моя поездка — дело решенное. А что касается Авре­лии, то у нее хватит здравого смысла, чтобы самой оценить лю­бого поклонника. Ведь она же отвергла ухаживания этого Бальдасаре Гамацо, который так не понравился тебе, да и у ме­ня не вызвал доверия. Хотя другая девушка, менее рассудитель­ная, могла бы не послушаться родителей и настоять на своем просто из упрямства и сумасбродства. Будь на месте Аврелии Примавера, я бы, может, и волновался. Но за Аврелию можно быть спокойным: она тебя никогда не огорчит.

Однако похвала отца невольно огорчила саму Аврелию. Де­вушка даже рассыпала часть цветов из своего букета и, не слу­шая больше разговор родителей, ушла к себе в комнату. Она давно догадывалась, что пропавшая шестнадцать лет назад Примавера была любимицей Донато, и даже своенравность и упрямство старшей дочери ему по-своему нравились. А вот Аврелия была совсем другая — не из-за врожденных свойств натуры, а из-за того воспитания, которое с согласия отца дала ей мать. Марина после исчезновения Примаверы буквально тряслась над детьми, не позволяя им сделать ни одного не­осторожного шага. Но если Роман, как мальчик, все же сумел выбиться из-под материнской опеки, то Аврелии это не уда­лось. Марина заботилась о ее воспитаний, образовании и хо­зяйственных навыках, но совершенно ограждала девочку от занятий, в которых видела какую-то опасность для нее. Она не разрешала Аврелии ездить верхом, взбираться на горы, плавать по морю даже в тихую погоду, не позволяла одной гулять за пределами поместья Подере ди Романо. А когда семья Латино пребывала, как этой весной, в своем кафинском доме, девуш­ка почти не появлялась на улицах города без сопровождения. Марина стремилась все узнать о подругах дочери и редко от­пускала ее к ним в гости.

Самой близкой подругой Аврелии — и единственной, кото­рую по-настоящему одобряла Марина, была Кириена — де­вушка из греко-готской семьи Триволис, хорошо знакомой с семьей Латино. А когда стало заметно, что Кириена и Роман питают друг к другу симпатию, Марина уже готова была видеть в Кириене будущую невестку, а потому без опасений отпуска­ла с ней Аврелию даже на городские праздники.

Зато другая девушка, упорно набивавшаяся в подруги Авре­лии и Кириене, совсем не нравилась синьоре Латино. Это бы­ла Раиса, дочь корабельного мастера Ореста и Зои — бывшей злосчастной подруги Марины. Аврелия догадывалась, что мать не приемлет Раису именно из-за Зои: какие-то неприятные и тяжелые воспоминания отвращали синьору Латино от все­го, что было связано с ее бывшей подругой. А год назад Зоя умерла от лихорадки, но перед смертью позвала к себе Мари­ну и исповедалась в своем давнем тайном грехе. После этого Марина пришла домой бледная, как стена, долго молчала, а потом разразилась бурной истерикой. Пришлось позвать ее брата Георгия, ставшего священником, и он привел с собой монаха-целителя, который заговором и наложением рук успо­коил безутешную женщину. Придя в себя, Марина передала слова Зои, открывшей тайну исчезновения Примаверы. Ока­зывается, Зоя всю жизнь мучилась угрызениями совести, но боялась признаться подруге, что помогла Нероне выкрасть ее дочь. К тому же Зою не отпускал страх перед новым появле­нием зловещего генуэзца, с которым она когда-то заключила роковую сделку. Но незадолго до своей смерти Зоя почему-то поняла, что Нероне уже нет в живых, а тайну нельзя уносить с собой в могилу, и во всем покаялась перед бывшей подругой.

«Я чувствовала, что девочка моя жива! — повторяла Мари­на сквозь слезы. -- Я никогда не могла смириться со смертью Примаверы. Но теперь не знаю, что было бы лучше для нее: утонуть в море или быть проданной в рабство». «Малышку Примаверу невозможно представить рабыней», — сказал тог­да Донато, на которого вести из прошлого тоже произвели тя­желое впечатление.

Когда Аврелия узнала всю правду об исчезновении своей старшей сестры, ей многое стало ясно. Конечно, она разделя­ла грусть родителей, но вместе с тем девушке было обидно и за себя; ей казалось, что родители, особенно отец, невольно срав­нивают ее с Примаверой, которая, судя по всему, была бойкой и своенравной непоседой. Может, тем она их и умиляла, но младшей дочери они не позволили стать такой. Аврелию с дет­ства приучили к мысли, что родителей, особенно мать, нельзя огорчать и тревожить капризами, плохим поведением, дерзки­ми и неосторожными поступками. Девочка любила родителей больше себя, а потому согласилась ради спокойствия матери смирять свой нрав и порой поступаться своими желаниями. Ее хвалили, но в то же время Аврелия чувствовала, что, если бы старшая дочь не исчезла, то, конечно, сейчас она бы первенствовала в семье.

Зато у бабушки Таисии, умершей два года назад, Аврелия была любимицей — может, потому, что внешностью очень на­поминала Марину. «Наша кровь, славянская, — иногда шеп­тала Таисия, прижимая девочку к себе. — Роман и Примавера в отца пошли, а ты вся в мать — и лицом, и статью. Разве что глаза отцовские, южные».

Подрастая, Аврелия все чаще смотрела на себя в зеркало и то­же отмечала свое большое сходство с матерью: те же миловид­но-округлые черты лица, тонкий гибкий стан, золотистые волосы. И на этом нежном лице, белую кожу которого чуть оттенял легкий румянец, выделялись жгучие черные глаза, обрамлен­ные густыми темными ресницами. Ей говорили, что она краси­ва, и это не могло не льстить юной девушке. Но слышала она и о том, что Примавера тоже была хорошенькой и могла бы вы­расти настоящей красавицей, только похожей скорее на отца, чем на мать. «Наверное, у моей сестры лицо было бы правиль­ным, как у римской статуи, а у меня вздернутый нос и пухлые губы», — думала Аврелия, разглядывая себя в зеркало. Впрочем, она не огорчалась из-за «неправильности» своих черт, так как уже понимала, что тоже хороша и привлекательна.