Сказки Амаду Кумба - Диоп Бираго - Страница 35

Теперь она переносила добычу лениво, неохотно и чистила ее почти с отвращением.

А маленькие львята все замечали, хотя не подавали виду:

— Папа, Буки-гиена примеряла твои сандалии, и они ей как раз по ноге.

Гаинде не обращал внимания на мелочи, но наконец и ему бросилась в глаза перемена в Буки. Гиена теперь постоянно брюзжала и даже стала поругиваться сквозь зубы, когда нарушали ее покой.

Однажды Гаинде пришел с пустой пастью. Он оставил свою добычу за домом.

— Буки! — позвал он.

— Ну, что еще? — буркнула гиена.

— Ступай очисти то, что лежит за домом.

Буки лениво поплелась за дом. Вдруг она остановилась, потрясенная, дрожа всем телом, которое за это время стало снова мускулистым и сильным. Перед нею со вспоротым брюхом и перебитым хребтом лежала огромная гиена — даже мать ее матери никогда не упоминала о такой в своих рассказах, прославлявших мощь их рода. Добыча Гаинде была велика, как самый большой из быков в стаде пастуха Малал Пуло (их Буки видела издалека в прежние времена изобилия).

Пришлось ободрать гиену, которая казалась в три раза больше, чем был отец Буки в расцвете своих сил. Буки теперь работала с тем же рвением, что и в первые дни своего появления у Гаинде-льва.

Казалось, урок не пропал даром.

Текли дни с их разнообразными заботами. Но нрав у гиен не меняется, и урок был быстро забыт. Услужливость, усердие и рвение Буки уменьшались с каждым днем, и с каждым днем росла ее наглость.

Буки продолжала примерять сандалии Гаинде-льва, и сандалии становились ей все больше впору.

Возвращаясь с охоты, Гаинде-лев повстречал Лёка-зайца. В тот день лев нес большую антилопу, и ему приходилось часто отдыхать по дороге. Гаинде-лев и Лёк-заяц беседовали в тени баобаба, когда перед самым носом у них стала летать Н’Джугуп — летучая мышь. Со свойственной ей невежливостью она дразнила их оскалом зубов и почти задевала мохнатыми крыльями. Это оскорбляло Гаинде.

Одним ударом лапы он сбил мышь и дал ее Лёку, так что тому пришлось провожать льва до его жилища.

У самого дома Гаинде скакала и резвилась Бей-коза, еще более невоспитанная, чем Н’Джугуп-летучая мышь. Бей-коза слышала от Тиуая-попугая, что Гаинде-лев приютил у себя Буки-гиену. Поэтому легковерная Бей вообразила, что заключен мир между всеми животными, а может быть, и между животными и людьми.

Лев, видно, оставил сегодня свое долготерпение и доброе настроение в постели, уходя из дому с первым криком петуха. Поведение козы он принял за насмешку. Бросив антилопу, он одним ударом сломал хребет Бей-козе. Затем отнес антилопу во двор и вернулся за козой, которая еще хрипела. А Лёк-заяц, несший останки Н’Джугуп — летучей мыши, последовал за ним и был радостно встречен сыновьями льва.

— Дядя Лёк! Зайчик, зайчик пришел!

— Где Буки? — спросил отец.

— Она спит, — отвечали малыши.

— Пойдите позовите ее!

И львята побежали будить Буки-гиену. Потягиваясь и с трудом продирая глаза, она недовольно прогнусавила:

— Ну, что еще?

— Тебя отец зовет, — объяснили львята.

— Опять?..

— Буки! — зарычал Гаинде-лев со двора.

— Я здесь! — откликнулась Буки сонным голосом и, зевая, неторопливо направилась во двор.

— Буки! — повторил Гаинде.

— Слушаю, хозяин, — отвечала Буки уже поживее и чуть-чуть заторопилась.

— Раздели добычу! — приказал Гаинде.

— Хорошо, хозяин.

Буки посмотрела на антилопу, козу, летучую мышь и спросила:

— Разделить эту добычу?

— Да, попробуй, — предложил Гаинде-лев.

— Но между кем и кем? — спросила Буки, окончательно проснувшись.

— Между нами всеми, — пояснил Гаинде раздраженно, уже теряя терпение.

— Хорошо, хозяин, — сказала Буки. — Я думаю, что эта антилопа будет для тебя и твоих детей. Она достаточно велика и жирна для вашего обеда. Сама я давно уже не пробовала козьего мяса, и эта коза меня вполне удовлетворит. А дядя Лёк за труды возьмет себе Н’Джугуп — летучую мышь, потому что я не знаю, что делать с этим остроухим и зубастым чудищем…

Буки не докончила — правая лапа Гаинде ударила ее по пасти и вырвала левый глаз гиены, который пролетел перед трепещущим носом Лёка-зайца.

И Буки рухнула на землю с раскроенным черепом и оскаленной пастью.

— Дядя Лёк, — позвал Гаинде.

— Слушаю, владыка! — откликнулся Лёк-заяц.

— Раздели эту добычу!

— Хорошо, владыка! — согласился Лёк-заяц. — Я думаю, что на завтрак тебе и твоим детям еле хватит этой маленькой антилопы, — да что поделаешь, ведь у нас пока еще голодное время, почти голодное! За обедом вам придется удовольствоваться Бей-козой, которая пришла прямо сюда, чтобы предложить себя тебе в дар. Этого маловато, но малышам вечером понадобится немного: за день они наиграются и так устанут, что, конечно, им будет не до еды. Завтра день будет жаркий, и прежде чем идти на охоту, ты заморишь червячка, съев эту летучую мышь!

— Кто научил тебя так хорошо делить, дядя Лёк? — изумился Гаинде-лев.

И Лёк-заяц объяснил:

— Левый глаз Буки-гиены, который задел кончик моего носа.

Грязная ложка

Сирота Бинта жила в отцовском доме, где вторая жена отца не жалела для нее тяжелой работы, придирок, брани и колотушек. Сводная сестра Бинты, Панда, только играла да наряжалась, а Бинта собирала хворост, ходила по воду, толкла просо, стирала белье и стряпала. Иногда она тайком убегала из дому на кладбище — поплакать на могиле матери, но мать, неизвестно почему, никогда не отвечала на ее жалобы. И бедная сирота, всегда одетая в лохмотья, возвращалась домой еще несчастнее, чем прежде, чтобы снова слушать брань и терпеть побои мачехи, часто даже на глазах у отца. А отец ее был самым презренным из мужчин, — проще сказать: муж под башмаком у жены. Он не решался защитить сироту — ведь всякий раз, когда он пробовал повысить голос, жена грозила ему:

— Если будешь мне перечить, я тебя больше и близко к себе не подпущу.

Жалкий человек, отдав бедную дочь во власть злой мачехи, предоставил сироту ее горькой судьбе.

Как-то к вечеру, перемыв гору посуды и калебасов, которые ей приходилось чистить после каждой еды, Бинта до того выбилась из сил, что забыла вымыть одну маленькую деревянную ложечку. Увидев это, мачеха пришла в страшную ярость. Она орала, вопила и опять набросилась на девочку с кулаками, а устав колотить ее, приказала:

— Ступай вымой эту ложку в Данианском море.

— А где… — начала было сирота.

— В Данианском море! — взревела злая мачеха. — Пошла вон! — С этими словами она вытолкала бедную Бинту за дверь.

И сирота ушла в темную ночь.

Она шла и шла, пока небо над нею не покрылось звездами. Шла, пока не остыла земля. Вот уже пропели первые петухи, потом вторые, а Бинта все шла. Вот ожили деревни, в домах застучали пестики, зазвенели детские голоса. Владения диких зверей и духов наполнил веселый шум дня. Ушли на покой ночные хозяева леса и саванны. Никто из них не тронул девочку.

Солнышко вышло на небо. Оно совершило уже половину своего каждодневного пути, а сирота Бинта все шла и шла.

Снова настала ночь, за ней — новый день, а сирота Бинта все шла.

Трижды солнце сияло над землей людей и палило ее, трижды уносило оно с собой ношу добрых и дурных дел людских. И вот сирота Бинта подошла к грудному дереву, которое само стряхивало на землю свои плоды. Девочка опустилась на колени и вежливо поздоровалась с ним.

— Куда идешь ты так поздно и совсем одна, дитя? — спросило дерево.

— Мачеха послала меня вымыть ложку в Данианском море.

— Бог да не покинет тебя в пути, — пожелало дерево и сбросило девочке целую горсть своих плодов.

Еще три ночи и три дня шла Бинта вперед. Чуть свет, когда солнце еще не умыло темное лицо ночи, девочке повстречались две лепешки, которые весело гонялись друг за другом.