Дагги-Тиц (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 90

– А тебя… Янкина… как звать? – Имя ее он тоже не помнил, в классе окликали друг друга по фамилиям или прозвищам.

– Полина… то есть Поля…

„Поля Янкина…“ – отозвалось в Инки и сложилось в одно слово. Он сразу сказал. Храбро:

– Ты будешь Полянка. Я Инки, а ты Полянка. Друг для друга…

Раньше никогда он ни с кем не говорил с такой доверчивостью. А тут получилось само собой. Без смущенья, только с ласковыми мурашками в ладонях…

И она сказала:

– Хорошо… – Серьезно так сказала, и почудилось Инки, что ее веснушки засветились…

С той поры они вместе ходили из школы домой. А в школе тоже – вместе на переменах, вместе в столовой, рядышком в строю на физкультуре (тем более что рост одинаковый). И окликали друг дружку новыми именами. Не только один на один, а бывало, что и при всех. Никто не обращал на это внимания. Вообще никому не было дела до этой дружбы, у каждого хватало своих забот… Лишь учительница Анна Романовна внимание обратила. И, видать, решила использовать для общей пользы.

В самом деле, она, Анна Романовна, должна была всех поголовно вовлекать в общественную жизнь класса, даже таких неактивных, как Янкина и Гусев. А то они всё как-то в сторонке. Во всяких викторинах и утренниках участвовать не хотят, с ребятами общаются мало, только друг с дружкой. А ведь учитель обязан прививать всем своим воспитанникам коллективные навыки.

И вот однажды Анна Романовна задержала Гусева и Янкину после уроков.

– Есть у меня для вас, дорогие мои, предложение. Скоро в честь конца учебного года будет литературный утренник младших классов. Каждый класс готовит свои номера. Я хочу, чтобы вы подготовили маленькую сценку. По басне Крылова „Стрекоза и муравей“. По-моему, вы подходящая пара…

Полянка порозовела. А Инки моментально ужаснулся. Быть „артистом“, изображать там кого-то на глазах у множества зрителей (наверняка ехидных и зловредных, вроде Хрюка и Майора!) – легче провалиться на месте.

– Еще чего! – сразу выпалил он.

– Ох, Гусев, ну почему ты такой колючка… Ведь можно же хотя бы изредка постараться ради общего дела. Ради коллектива… К тому же я замечала, что у тебя явные артистические задатки.

Это она врала на полную катушку и понимала, что врет. И видела, что Гусев это понимает. Поэтому даже смутилась слегка. Взглянула на Янкину.

– Посмотри, Поле хочется поучаствовать в спектакле. Не правда ли?

Та розовела. Уже потом Инки сообразил, что, видимо, в каждой девчонке, даже нескладной и кривозубой, живет желание стать актрисой. Но он жуть и стыд от предстоящего своего актерства победить не мог. К тому же Инки вспомнил мертвую стрекозу, которую осенью видел среди припорошенной снежной крупою травы – скрюченную, с поломанными крыльями. И чтобы обрубить концы (Аннушка сейчас наорет и прогонит), он четко выговорил:

– Не буду я этим муравьем. Он сволочь.

– Гусев! Что за слова!.. Совсем распустились… Зачем ты так?

– А разве нет? – убежденно сказал Инки. – Она пришла, чтоб от смерти спастись, а он… Жратвы пожалел… – И вдруг представил Полянку, скрюченную на досках школьной сцены – с беззащитно голыми плечами и руками, в истерзанной балетной юбочке, с исковерканными крыльями из проволоки и целлофана (сосудик у глаза дернулся). Полянка обеспокоенно качнулась к нему.

Анна Романовна оказалась терпеливее, чем надеялся Инки. Ради педагогики решила, видимо, что можно потребовать у великого баснописца уступки. „В конце концов, у него не убудет“, – потом говорила она.

– Гусев, послушай меня (и больше не выражайся, как в хулиганском обществе). Возможно, ты прав… Признаться, мне и самой было жаль стрекозу, когда учили эту басню в школе… Давайте придумаем другой конец!

– Какой? – быстро спросила Полянка.

– Иной. Совершенно противоположный! Это будет очень даже оригинально и удивит зрителей. В наши дни им не помешает порция доброты…

Инки посмотрел на Полянку. Полянка посмотрела на Инки (словно собиралась прижать палец к его пульсу у глаза). И он понял, что деваться некуда. Упираться дальше – это все равно что предать Полянку. И… ту мертвую стрекозу в траве (которая, наверно, сильно мучилась от холода в последние минуты)…

Смок

Чтобы маленькая пьеса про муравья и стрекозу получилась „яркой и выразительной“, Анна Романовна призвала на помощь знакомого десятиклассника Эдика Звонарева. „Он занимается в театральной студии и понимает толк в режиссуре“.

Эдик отнесся к делу серьезно. После занятий приводил Инки и Полянку к себе домой и „накачивал“ там артистическим мастерством. Полянка на таких репетициях ничуть не стеснялась и делала все как надо. А Инки сперва костенел от стыда, двигался, как робот, забывал самые коротенькие фразы. И отчаянно мечтал, чтобы скорее все кончилось.

Один раз он увидел, как у остролицего лохматого Эдика от злости и отчаянья пожелтели коричневые глаза и сжались кулаки. „Щас вдарит по шее“, – почти с облегчением подумал Инки.

Эдик не вдарил. Он обмяк, сел по-турецки на ковер и, глядя снизу вверх на Инки, тонко завопил:

– Ну, пойми же, наконец, что ты сейчас не второклассник Гусев! Вот ни настолечко!

– А кто? – обалдело сказал Инки.

– Ты муравей! Из травяной чащи! И главная твоя забота – как быть с бестолковой стрекозой. И больше никакая! Об этом думай! Тогда все получится!

– Да, Инки, постарайся, – попросила его Полянка. И потянулась мизинцем к уголку его глаза.

– Да, Инки, попробуй, – вдруг жалобно повторил и Эдик.

Он раньше слышал, конечно, как Янкина говорит Гусеву „Инки“, но сам никогда так его не называл. А тут вдруг…

Инки сердито втянул носом воздух. И стал „пробовать“.

Едва ли он всерьез обрел актерское уменье, но ведь многого и не требовалось. Постоять, посмотреть на бестолковую (но красивую) стрекозу, укоризненно и с жалостью, покачать головой – черным картонным шаром с загнутыми усами-антеннами и прорезью для лица. И продекламировать:

После этого стрекоза Полянка вспорхнет и радостно бросится к нему:

Ой, спасибо, муравей!

Она даже повиснет на одну секунду у него на шее и подрыгает ногами в зеленых колготках и серебристых туфельках.

На репетициях у Инки при этом каждый раз останавливалось дыхание и он замирал. Но не окостенело, а радостно…

И он почти приучил себя не стесняться.

И на утреннике без боязни вышел на сцену („Я ведь не Гусев и даже не Инки, я муравей, житель травы!“).

Сначала все шло как надо. Инки говорил нужные слова и двигался, как положено степенному деловитому насекомому. Но… после фразы „ты, конечно, виновата“ он понял, что забыл все дальнейшие слова. Как отрезало!

Паника накрыла Инки тугой волной. Не продохнуть. А спрятанный у глаза сосудик заколотился, будто пойманный за крылышко кузнечик. Чтобы прижать его, Инки поднял руку, но палец ткнулся в твердость искусственной головы. Инки так и обмер – с оттопыренным локтем и пальцем, приткнутым к черной выпуклости лакированного картона. Наверно, сквозь круглый лицевой вырез все видели беспомощно открытый Инкин рот… А время тянулось, будто жвачка… Наконец кто-то внутри у Инки ткнул его кулаком под дых. И вздрогнувший Инки торопливо, деревянно договорил оставшиеся строчки.

Полянка вскрикнула радостно и тонко:

Ой, спасибо, муравей!

И, как полагается, повисла на Инкиной шее. В зале хлопали. Едва ли актерским талантам Гусева и Янкиной (какие там таланты!). Скорее – неожиданному финалу всем известной басни. Наверно, радовались, что зеленая стрекоза с хрустящими целлофановыми крыльями не погибнет среди инея и мерзлой травы. Радовался этому и слегка очухавшийся Инки. Полянка держала его за взмокшие пальцы, и они вдвоем кланялись шумному залу. Инки, впрочем, не кланялся, а просто мотал картонной головой, стараясь, чтобы круглая „зрительная“ дыра в ней не съезжала в сторону. И хотел, чтобы все скорей кончилось…