Дагги-Тиц (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 85

В таком вот «подпрыгивательном» настроении он свернул на улицу Семакова, а через квартал — на улицу Урицкого. В конце ее видна была решетка Городского сада, за которой на фоне зелени алюминиевым блеском горел Иосиф Виссарионович.

«Прямо маяк, — хмыкнул Лодька. Сказал себе с ехидцей. — Курс на маяк полный вперед, «сталинская смена»… — И заподпрыгивал по заданному курсу.

Ему захотелось еще раз пройтись мимо дома, где когда-то встретил Юрика. Для такого вот настроения это было в самый раз.

У дома, на тротуарных мостках, прыгали через веревку несколько разноцветных девчонок. Прохожих не было, никто им не мешал.

Не стал мешать и Лодька, обошел прыгуний по канаве с высокой, щекочущей лебедой. А потом оглянулся, встал почти рядом.

Девчонок было трое. Две — лет по десять-одиннадцать, а одна примерно Лодькиного возраста (то есть тринадцати лет, с удовольствием уточнил он про себя). В клетчатой, как у шотландцев юбке, темных чулках и похожей на футбольную майку алой кофточке. Темно-рыжая, курчавая и толстогубая.

Лодьке просто, от детского своего настроения, захотелось посмотреть, как они скачут. А им, наверно, подумалось, что мальчишке охота поглядеть, как взлетают их коротенькие подолы. Все трое замерли сердито и напряженно.

Тогда Лодька сказал:

— Девицы-красавицы, можно я попрыгаю с вами?

Они замигали. Старшая, однако, перестала удивляться почти сразу.

— Попрыгай… добрый молодец. Если умеешь…

Лодька умел. Среди «герценских» ребят скакалки вовсе не считались девчоночьей забавой. Мальчишки тоже часто прыгали через веревки, потому что знали: так тренируются иногда и знаменитые футболисты.

— Вертите…

Старшая отошла, а две другие (в синем с белыми горошинами и в клетчато-зеленом платьях) взметнули белый шнур. Лодька засмеялся и заскакал.

Веревка ритмично чиркала по доскам, доски упруго подбрасывали Лодьку, который становился легче и легче — так ему казалось. Мир как бы вздыхал, вдувая в Лодьку невесомость, и скоро сделалось, что скачет уже не он, а первоклассник Севка с мягким, взлетающим за спиной воротником. Вверх-вниз-вверх!.. Как бы не улететь, если вдруг пронесется вдоль дома дурашливый ветер…

Рыжая девочка смотрела уже без всякой настороженности. Удивительными зелеными глазами.

«Надо узнать, как ее зовут, — подумал Лодька. — Обязательно. Кончу прыгать и спрошу…»

(Он так и сделал, но не в тот раз, а через месяц. Пришел, отыскал и спросил. Но это уже иная история, которая заслуживает отдельной книги. Ее пришлось бы начинать словами: «Вы про меня ничего не знаете, если не читали книгу «Трофейная банка, разбитая на дуэли» Едва ли автор когда-нибудь напишет ее. А пока может лишь сказать, что в том романе было бы гораздо больше радостных, чем грустных страниц…)

А пока Лодька (вернее, Севка) прыгал и прыгал без устали, и наконец стало ему казаться, что скачет не он, а мальчишка в широких сапожках на тонких ногах и выгоревшей от старости коричнево-рыжей матроске. Севка не удивился, что вместо него здесь оказался Юрик. Отошел в сторонку (снова превратившись в Лодьку), Стал смотреть, как взлетает над упругими досками легонький, будто кузнечик, Юрик Кошельков.

Так все и должно было случиться! Они обязаны были снова слететься здесь, «братья-матросики»! И расчетливая равнодушная судьба тут ни при чем. Скорее уж это подарок того, не забывающего про Лодьку Старика у белой Башни…

Юрик подпрыгивал очень высоко, опускался на доски медленно, как летучее семя. При этом воротник у него неторопливо взлетал выше темени, открывая на спине четырехугольник чистой, не выцветшей материи.

Ярко-вишневый параллелограмм…

Лодьку резануло давней памятью. Отвердевший параллелограмм замер в воздухе, а сам Лодька снова оказался скачущим через веревку тринадцатилетним пацаном. Причем, озадаченным тревожной геометрической проблемой.

Взлеты и опускания замедлялись, а вишневый четырехугольник затвердел, принял строгие формы и повис на уровне Лодькиных глаз.

«Дзынь-нь!» — тонкой чертой натянулась его нижняя сторона. Резкой, как струна, первой догадкой. Линией, обозначенной буквами А и D. «Его потом донашивал мой сын…» Лодька хотел остановить, закрепить эту вибрирующую мысль-струну. Но на линию АD ахнул с высоты перпендикуляр. По нему увесистым железным шариком скользнула догадка номер два. Из точки В.

Латинская буква «бэ» в точности, как русская «вэ».

В — значит Волчок…

«Ну и что? Волчок же, а не…»

«Волчок — прозвище. А имя может быть любым. Значит, и…»

«Но Гольденштерн…»

«Мать с отцом вначале не были расписаны. Фамилия у Волчка могла остаться материнская…»

Если искомая точка лежит сразу на двух линиях, она может найтись только на их перекрестье…

Но здесь была не задача Варвары Северьяновны. И не геометрия морской игры «Острова», где пересекаются азимуты. И не книжка про поиски шпионов. Две линии пересеклись и дали центр проступившей в вишневом пространстве окружности, но центр этот обещал пока лишь малую надежду. И Лодька (он уже висел в воздухе неподвижно) отчаянно провел от разных точек окружности к центру еще несколько радиусов.

«Он изо всех сил запросился к отцу, когда узнал, что Лев Семенович именно здесь…»

«О жил раньше в Ленинграде…»

«Отец увез его отсюда сразу после войны. Возможно, в мае сорок пятого…»

«Потом он не отвечал, наверно, потому, что переехал в Лугу…»

Каждый радиус отзывался звоном, как велосипедная спица. И спицы утыкались в центр все чаще. Но центр по-прежнему обозначен был не одной, а двумя кривыми русскими буквами: МБ — «может быть…» А может и не быть!

И чтобы не стало этой неуверенной М, путь был один — короткий и щемяще-тревожный…

Преодолевая путы невесомости, Лодька развернул себя в пространстве и рванулся вдоль улицы…

Со стороны это выглядело проще: мальчишка будто замер на полсекунды в прыжке, извернулся прямо в воздухе и скачками понесся неизвестно куда.

— Сумасшедший, — сказала вслед рыже-кудрявая девочка Рита. (Потом она говорила так ему не раз, но это уже в другой, ненаписанной книге).

А Лодька мчался назад, к улице Казанской, и тоскливо понимал, что до разгадки — издевательски бесконечное время. Не меньше десяти минут. И еще — какой мучительной будет последняя минута, после заданного вопроса…

И ведь, к тому же, надо было на бегу приготовить этот вопрос…

Ни в коем случае нельзя дразнить судьбу. Спросить напрямую — как его зовут — это нарушить все приметы. Все равно, что вломиться плоскогубцами в ювелирную тонкость хитроумного механизма.

Может так: «А на какой улице он жил в последние дни перед отъездом?» Нет, все равно — плоскогубцы.

Или вот: «А он не говорил, не было ли у него здесь раньше друзей?» Еще хуже. Все равно, что изо всех сил дернуть судьбу за хвост… К тому же, он мог и не говорить. Чтобы тоже не дразнить судьбу…

Лодька так и не придумал вопроса. Влетел к Льву Семеновичу, уповая, что нужная мысль явится в последний миг.

Тот перекладывал на столе папки с фотографиями. Кажется, не удивился. Глянул, не разгибаясь.

— «Гарун бежал быстрее лани…» Правда, спасался от кого-то?

— Не…

— Однако я догадываюсь, что дома ты еще не был…

— Не был… Да вы не бойтесь, она разрешит… Я только хочу спросить…

— Подожди! — Лев Семенович выпрямился и с профессорским видом поднял палец. — Я сейчас сам угадаю твой вопрос. Психологический эксперимент…

Лодька досадливо дышал…

— Итак… Ты шагал домой, и вдруг твою жаждущую полного очищения душу обожгло: «А я ведь так и не услышал: считается ли, что порох он мне подарил? Если так, то можешь быть уверен: да, подарил. И еще подарю, если надо. Только самую малость и не для пальбы по своим ближним…

Лодька выговорил почти со стоном:

— Лев Семенович, спасибо. Только я не про то…

— А про что же? — кажется, ошибка слегка озадачила «психолога».

— Я… у вас есть снимки вашего сына?

— М-м… нет…