Дагги-Тиц (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 105

„А, появились. Ну и молодцы…“ Инки был уверен, что они появятся.

Он поставил на этажерку учебники и несколько книжек: „Смока Белью“, „Тома Сойера“ (читаного-перечитаного, потому что кое-где там было похоже, будто про него и Полянку), „Хоббита“, „Одиссею капитана Блада“, „Приключения Алисы“… Лег на покрытый постелью матрац, посадил на грудь Альку. Тот с готовностью замурлыкал.

„Вот так…“ – подумал Инки, глядя на маятник. И стал жить в Брюсове.

Брюсово располагалось недалеко от промышленного Южнодольска (не такого большого, как областной Краснореченск, но все же крупного), однако считалось отдельным городом – со своим мэром и прочим начальством, конторами и управлениями. Мать сразу устроилась на работу в одно из таких управлений – на какую именно должность, Инки не понял, да это, видимо, и не имело значения. Главное, что красивая. Красивых принимали на службу в любые офисы (она сама однажды обронила такую фразу). Егошин уходил на службу в аэропорт, Инки часто был в доме один. Утром спал до той поры, пока не приходила из соседнего дома Маргарита Леонтьевна. Она громкоголосо будила Инки через дверь:

– Вставай, сумрачный рыцарь. Лопать будешь?

– Буду…

Непонятно было, почему он „сумрачный рыцарь“, хотя за этими словами грузной тетки Инки угадывал скрытый смысл…

У Егошина был компьютер.

– Пользуйся, – сказал Егошин в ответ на нерешительный Инкин взгляд. – Только потом не забывай выключать. А то зверь вздумает грызть провода и устроит фейерверк.

У Альки и правда обнаружилась такая склонность: кусал то провод настольной лампы, то телевизора. Инки хлопал его пальцем по носу, Алька шипел и замахивался растопыренной лапой (всего-то клочок шерсти, а с характером!). Но они тут же мирились.

– А в Интернет можно заглядывать? – спросил Инки.

– Заглядывай…

– Но это же дорого! – тут же вмешалась мать.

– А что в наше время дешево? Кроме обещаний чиновников, – сказал Егошин.

– Я не буду часто, – успокоил Инки мать.

Он и не хотел часто. Во-первых, пока через вредный модем доберешься до Сети, вспотеешь, как на солнцепеке. А во-вторых, в Интернете Инки нужно было в те дни немногое. Про артиста Смоктуновского. И он отыскал там его биографию, всякие фотоснимки, кадры из фильмов. А самое главное – про фильм „Гамлет“. С Гамлетом кадров было немало, а один раз – неожиданно, сам собой – включился видеоролик. Про то, как Гамлет разговаривает с двумя предателями, которые притворялись ласковыми друзьями (имена их и не выговоришь сразу: Гиль-ден-стерн, Розен-кранц… Тьфу!). Речь шла о флейте. Гамлет, измученный их шпионством, сунул им флейту в руки:

„Сыграйте, господа!“

„Принц, мы не умеем…“

„Но это же так просто. Вдувать воздух и зажимать пальцами дырки. Попробуйте! И польются сладкие звуки…“

„Ну… нет. Мы не можем. Простите, принц, нас не учили…“

И тогда-то рвется из него вся скопившаяся горечь (а у Инки перехватывает горло):

„С какой же дрянью вы меня смешали! Вы думаете, я проще этой пустяковой вещицы? Клапанов у флейты не знаете, но считаете, что вам известны клапаны моей души! Нада?вите и выжмете из меня все, что хотели? Нет, вы можете меня сломать, но играть на мне нельзя-а…“

Это „нельзя-а“ останавливало Инкино дыхание. Толчком резкой печали и гордости. Он помучился с кнопками и наконец понял, как можно повторить запуск ролика. И повторил его еще трижды. И решил, что, когда пойдет в новую школу, никому-никому не позволит издеваться над собой.

„Но ты и раньше не так уж позволял…“ – сказал ему кто-то. Может, заглянувший из каюты Сим.

„Но иногда все же позволял. И… боялся. А теперь ни-ко-гда!“

Впрочем, в школу Инки пока не ходил. До осенних каникул оставалось несколько дней, и он заявил матери, что начнет учиться со второй четверти. Мать поругалась, но потом отнесла в ближнюю школу документы и там сочинила, что сын заболел после переезда и сидеть на уроках, бедненький, пока не может…

Первые дни Инки не выходил из дома. Погода была холодная, с моросью. Но в конце концов проглянуло солнце. Инки пошел на улицу.

Улица была скучная, с одинаковыми домами, с продовольственным магазином на углу и чахлыми кленами вдоль потрескавшегося асфальта. Похоже на Столбы. („А чего ты ждал?“ – сказал себе Инки. И не очень огорчился, потому что ничего не ждал.) Купил в ближнем киоске жвачку, попробовал, выплюнул – невкусная. Свернул за угол. Здесь было поинтереснее. Дома одноэтажные, с крылечками и деревянным кружевом наличников. И бревенчатый мостик через речушку, которая пересекала улицу, текла из дворов во дворы…

Инки постоял на мостике, посмотрел на черные струи с вялой травой и пузырьками. Пошел дальше. У каменного двухэтажного дома с полукруглыми окнами и зеленой вывеской „Аптека“ свернул на улицу, которая называлась Нагорная. В дальнем конце ее и правда виднелось что-то вроде горы. Вернее, плоский холм, поросший сизыми соснами (то ли там лес, то ли парк). Как и в Столбах, пахло увядшей листвой, хотя ни на ветках, ни на дороге ее уже не было. Часто гудели над улицей самолеты – вроде того, на котором прилетел сюда Инки, – шли на посадку.

Инки пошел по Нагорной, а она вдруг сделалась односторонней. Справа дома и заборы исчезли, вместо них потянулся край сухого болота с прямым рыжим тростником. Высоким, Инки по плечи. Кое-где среди тростника торчали черные верхушки окостенелого репейника. В полусотне шагов горбатился островок, на нем стояло непонятное строение: то ли каменная будка с широкими оконными проемами, то ли садовая беседка (хотя зачем беседка на болоте?).

Инки прикинул глазом: не пойти ли туда? Не так уж ему это было надо, но ничего более интересного кругом не виднелось. А рядом, у края тростниковых зарослей, Инки увидел кучу мусора и там, среди ржавых банок и старых шин, – обломок железного обруча. Словно кто-то нарочно подбросил мальчишке саблю, чтобы пробиться сквозь пересохшие джунгли.

Дул зябкий ветерок, листья тростника скреблись друг о друга, как жестяные.

Инки взял обломок, сжал. „Сабля“ длиною в полметра оказалась не тяжелой. Инки махнул раз, другой. Сначала по воздуху. Взмахи отозвались в нем ритмом, похожим на знакомую мелодию. Вроде той жажды движений, когда он в своей комнате сражался мечом-линейкой с липкими черными лианами. Здешние мертвые стебли с ржавыми листьями тоже были враждебны Инки. Он без жалости врубился в них и с удовольствием ощутил, как ложатся, стелются под ударами его клинка все эти „розен… (р-раз!)… кранцы“ и „гильден… (р-раз!)… стерны“. Взмах, удар, разворот, выпад, еще разворот – полным кругом!.. Думаете, обступили со всех сторон, значит, взяли в плен?

„Меня можно сломать, но играть на мне нельзя-а…“

Выгнувшись назад, Инки отсек макушку репейника (твердая, но не устояла и она). Ритм боевой игры-танца совсем завладел им, свистело в ушах, звенели все жилки. Р-раз – р-раз!.. Он сделал еще один круговой разворот и услышал за спиной слова – неожиданные, как включившееся в пустой комнате радио:

– Ребята, какая пластика!

Голос был негромкий, но густой. Упругий, как брошенная в спину диванная подушка. Инки, как бы завершая круговой замах-разворот, оглянулся. В проемах каменной беседки стояли несколько человек. Взрослая девица обширных размеров, двое мальчишек чуть постарше Инки и две девчонки его, Инкиного, возраста.

Вляпаться вот так (думаешь, что одинешенек, а на самом деле – на глазах у многих со своей игрой-тайной!) – это было… ну, просто скандал. Вроде тошноты в самолете! От стыда у Инки вскипела злая сила. И обида. Он выпрямился и опустил клинок. Плюнуть и пойти прочь? Или заорать им „чё надо, мотайте отсюда“? Если полезут в драку – пусть! Станет легче…

Не полезли они в драку. Девица густым своим голосом сказала:

– Мальчик, хочешь участвовать в театральном спектакле?

Это… было как еще один удар подушкой, с другой стороны. Инки чуть не уронил „саблю“. Какой спектакль? С какой стати? Почему – он? Чего им вообще надо от него, чужого, нездешнего? А может… он хочет?