Мушкетер и фея (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 155

Баржа (видимо, брошенная) осела рыжей от солнца тушей у берега, на отмели. Из-за нее и правда торчала тонкая мачта с вантами и перекладиной — краспицей.

— Я там познакомился с одним парнем…

— Ну да. Рыбак рыбака… Наверно, такой же обормот, как ты…

— Ничего не обормот. Очень даже такой… культурный. Похож на тебя, когда ты был помоложе. Он старше меня на три года… Они пришли сюда из Питера, и теперь им надо обратно…

— Исчерпывающая характеристика…

— А чего ты такой… подозрительный?

— Потому что знаю. Сейчас ты скажешь: «Они позвали меня пройтись с ними под парусом…» И вас унесет неведомо куда, а я буду прыгать на берегу, потому что Фатяня к тому времени наладит двигатель…

Андрюшка посмотрел брату в переносицу. Потом на свои кеды.

— Да не в этом дело…

— А в чем?

— Да так…

— Андрей!

— Ну, чего «Андрей»! Я ничего… Просто он рассказал, что у них аварийная ситуация. Было их четверо, но один заболел, пришлось сойти где-то… не помню где… А другой недавно на очередной стоянке позвонил домой, а ему говорят: тебя ищут, срочно вызывают на завод, там горит проект. У них какой-то такой завод… и такой проект… И остались на яхте этот Олег и его старший брат, капитан…

— Ну, управятся как-нибудь…

— Вдвоем-то? Это же большая яхта. Не килевая, правда, туристский швертбот «Тэ-два», но все равно нужен экипаж… Олег поглядел на мою медаль с парусом и говорит…

— Что он «говорит», я знаю, не продолжай… Он что, всерьез думает, что я тебя отпущу? Мама убьет меня даже не дома, а заранее, на расстоянии.

— Я так и сказал! А он говорит: «А если с братом?»

— Новое дело!.. Интересно, что сказал бы Фатяня? «Дезертиры паршивые! Я за вас хлопотал, а вы…»

— Да почему дезертиры! Мы же пассажиры, а не матросы! Фатяне с нами только лишняя морока. У него с пыхтелкой во сколько забот!..

— Андрей, ты соображаешь? Незнакомые люди… Ты знаешь, что такое психологическая несовместимость?

Андрюшка сказал с печальным пониманием:

— Сим, я же ничего не прошу. Просто рассказываю… Просто жалко, что у них срывается плавание… А никакой несовместимости, наверно, не было бы. У нас с Олегом с первого взгляда получилась совместимость…

— Такой же обормот, как ты… — сказал Серафим. Заметил, что повторяется, и разозлился. На себя.

Разговаривая, они незаметно пошли вдоль воды, причем не к теплоходу, а к барже. Теперь видна была уже не только мачта, но и корма яхты. Серафим решительно повернул брата за плечи — к пристани с «Камалесом».

Андрюшка не сопротивлялся.

И эта покорность младшего брата была хуже каприза и споров.

— Черт тебя дернул встретиться с этим Олегом. Теперь будешь пилить меня до самого Ленинграда. Мол, упустили такую возможность…

Андрюшка быстро глянул влажными осколками и опять опустил голову.

— Небось на яхту к ним лазал… — брюзгливо сказал Серафим.

— Никуда я не лазал. Олег сам подошел, когда я стоял и смотрел… Он бы и не подошел, но, когда мимо проходил, вдруг заметил значки. Сперва даже не парусный, а стеклянный. Остановился и спрашивает:

«У тебя откуда такой?»

Я говорю:

«Это мне друг моего брата подарил».

А он:

«У меня такой же есть. Тоже подарок, от старшего брата…»

«Длинь», — словно сломалась внутри у мальчика Симки тонкая стеклянная палочка.

— А у брата… значок-то откуда? Тот, что ли, был когда-то на этой выставке?

— Нет. Олег сказал, что брату тоже подарили…

«Длин-нь…»

— А они что, правда из самого Питера?

— А что такого? Парус хороший, а для штиля и для шлюзов движок есть… Ты чего остановился?

— Так… Кстати, никогда не видел большую яхту вблизи. Пойдем посмотрим, все равно делать нечего…

— Пойдем!

— Просто посмотрим. Издалека.

— Ага!

Когда они были на полпути, с яхты прыгнул в воду, вышел на берег и зашагал навстречу желтоволосый гибкий паренек в подвернутых джинсах и тельняшке. На полосатой материи блестела стеклянная капля.

— Андрей! Вот, я нашел «Катера и яхты» с чертежами нашей лодки! Можешь взять насовсем, у нас дома есть еще… — Он протянул Андрюшке журнал и потом сказал Серафиму: — Здравствуйте.

— Здравствуйте… Олег, да?.. Можно взглянуть на вашу яхту? Хотя бы с берега.

— Можно и не с берега! Идемте! — Он зашагал впереди.

Теперь был виден уже весь корпус большого черного швертбота с голубой полосой у борта и белой рубкой. На низкой корме белели буквы пока еще неразличимого названия. Серафим прищурился.

— Олег, а как называется ваш корабль?

Тот весело оглянулся на ходу.

— Называется «Лисянский»!

Теперь был уже сплошной стеклянный звон.

— Олег, а почему?

— Для исторической справедливости! Потому что в честь Крузенштерна есть громадный четырехмачтовый барк, а в честь Лисянского ничего. А он ведь обошел вокруг света раньше Крузенштерна!

— Олег… подождите.

Олег остановился. Повернулся к Серафиму и Андрюшке с ожиданием в глазах.

— Олег… а ваш брат… когда вы были маленький… он не дарил вам игрушечный кораблик с названием «Лисянский»?

Олег мигнул. Глянул на Серафима, на Андрюшку. Опять на Серафима. И скачками кинулся по песку к яхте. Пробурлил ногами по воде, взлетел на палубу. Согнулся над люком рубки.

— Макс! Максим!.. Там к тебе… пришли…

Высокий парень с косым взмахом желтых волос над узким лицом, в тельняшке и белых брюках, вытолкнул себя из низкой дверцы рубки. Встал на палубе. Посмотрел на берег. Постоял… Потом, не разуваясь, не подвернув брюк, прыгнул в воду и пошел к песку. И по песку. К Серафиму и Андрюшке.

Он шел сутулясь, он смотрел. И начинал понемногу улыбаться.

А Серафим… Симка Стеклов… видел, как знойный волжский полдень превращается в светлую балтийскую ночь с растворенными в ней отблесками янтаря.

29 июня 2003 г. — 2 апреля 2004 г.

Несколько слов после конца

Еще приступая к этой книге, я знал, что ее будут ругать. Если не все читатели, то, по крайней мере, те, кому известны другие мои романы и повести. Скажут (и вполне справедливо): «Опять все то же. Старый город, лопухи, откосы над рекой, тополя, деревянные переулки и десятилетние обитатели этих переулков — с ободранными коленями, шелушащимися от загара плечами и неприятием всяких мерзостей жизни».

Да, это так.

Оправданием (для себя самого, перед другими чего мне оправдываться) в какой-то степени служит книга Генриха Гейне с его поэмой «Атта Троль». Напечатана она в издательстве «ACADEMIA» в 1936 году — аж за два года до моего рождения (как-то я купил ее из любви к старым изданиям). В этой книге — не только сама поэма, но и предисловие поэта и комментарии редакции. Кстати, удивительно, как издательство отважилось выпустить эту вещь, где и в стихотворных строчках, и в предисловии немало язвительной переклички с теми советскими временами, когда многих писателей и поэтов одного за другим отправляли в северные лагеря, а то и дальше, на тот свет. Может быть, издатели рассуждали так: Генриха Гейне на Колыму уже не сошлешь. Но ведь можно было это сделать с издателями и редакторами (впрочем, не знаю — не исключено, что вскоре так и поступили)… И вот в одном из примечаний приводится отрывок письма, в котором Гейне, понимавший в 1846 году, что времена романтизма безвозвратно уходят, писал: «…меня страстно влекло еще погарцевать при лунном свете со старыми товарищами моих грез, и я написал «Атта Троля», лебединую песню умирающего периода…»

Мне тоже очень хотелось снова «погарцевать» со старыми товарищами — мальчишками из моего родного города, жившими там в середине прошлого века. С теми, кто строил самодельные телескопы и кораблики, зачитывался Жюлем Верном и Гайдаром, а мамину любовь, привязанность к друзьям и зеленую волю родных окраинных переулков ценил больше сокровищ мира.

Такими были не все, но такие были. Я сам из их клана и поэтому опять вернулся к мальчишкам, которые ненавидели слякотную осень, школьную форму, тупых и жестоких одноклассников, злобных взрослых и всякую неправду. К тем, кто часто бывал боязлив, но в решительные моменты мог проявить безоглядную храбрость. К тем, кто мучился загадками Вселенной и отчаянно страдал, когда понимал, что может потерять друга…