Мушкетер и фея (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 133

Симка хотел заспорить, но Мик глянул на него: не надо.

— Дед, я спрячу ее у себя. И ранец… — и опять посмотрел на Симку: — Можно?

— Конечно!

— Это будет наше общее, — шепнул он уже одному Симке, и у того шевельнулось внутри пушистое тепло.

Но все же Симку покусывала тревога. И он решился на вопрос:

— Станислав Львович, а вы, хотя и сделались разные, все равно дружили? Пока не разъехались?

— Разумеется! Я и сейчас Женьку помню, будто вчера расстались. Думаю, и он меня… также…

— А найти друг друга никак было нельзя?

— Старался… Увы… Я уверен в одном: клятву нашу он не нарушил. Как и я… То есть мерзавцами мы не стали…

Сделалось какое-то неловкое молчание. На несколько секунд. Станислав Львович покашлял опять, положил бутылку на одеяло и, не глядя на ребят, проговорил:

— Потому что у настоящей дружбы есть закон. Возможно, это даже закон природы… Там прочная ось, которая не меняет направления в пространстве… Мик, ну-ка крутани свой мяч…

Мик с готовностью взял мяч на поднятый указательный палец, хлопнул его раз, другой, третий… Мяч завертелся на пальце и… не упал! А Мик все подгонял его вращение.

— Как в цирке! — искренне восхитился Симка.

— Это нетрудно, — объяснил Мик. — Если мяч вертится быстро, он не упадет…

— Потому что действует закон гироскопа, то есть вертящегося волчка, — растолковал Станислав Львович с важностью, словно сам изобрел этот закон. — Ось гироскопа не меняет своего положения, как бы ни мотало всю Вселенную…

— Это как движение маятника Фуко! Да? — обрадовался Симка.

— Именно, именно… Смотри-ка, тебе известно про маятник Фуко!

— Я его видел в Ленинграде, когда мы с тетей Норой ездили…

— С кем, с кем?

— С Норой Аркадьевной, с моей тетей…

— Голубчик, а как фамилия у Норы Аркадьевны?

— Селянина… Вы ее знали?

— Еще бы! Она… да, как же не знать. Когда были у меня неприятности, она весьма и весьма старалась мне помочь. Не очень получилось, правда, но тут уж не ее вина… Постой, Серафим! Ты сказал знали?

Симка зашевелил пальцами босых ног. Щекотнуло в гортани.

— Она умерла зимой…

— Господи Боже ты мой… — как-то по-женски выговорил Станислав Львович. Посидел, согнувшись, несколько секунд, встал, мимо Симки и Мика прошел к окну, стал смотреть на двор. Локоть его шевельнулся, и Симка понял: Станислав Львович быстро перекрестился.

Потом он сказал, не оглянувшись:

— Ладно, братцы, вы идите, играйте… Я еще передохну…

Мик осторожно взял с постели бутылку, спрятал в ранец, а ранец поставил рядом с этажеркой. Потом он и Симка спустились во двор. Мик оглянулся на открытые окна мезонина.

— Сейчас, наверно, опять приложится к четвертинке. Он ведь уже… Ты не заметил, а я-то сразу чувствую…

— Не надо было говорить про тетю Нору, да?

— Разве такое скроешь, — умудренно вздохнул Мик.

Полуботинки Симки и сандалии Мика уже просохли на солнышке. А намотанная на бревно фанера была, конечно, сырая. Мик похлопал по трубе.

— Подождем до завтра, да?

Симка, нагнувшись, завязывал шнурки.

— Мик… А те неприятности, когда помогала тетя Нора, это из-за стихов, да?

— Думаю, что да…

— Мик, а какие были стихи? Не Пастернака?

— Нет. Они называются «Капитаны». Хорошие, мне дед читал. Даже непонятно, что в них нашли такого… Наверно, потому, что поэт запрещенный. Как тот писатель, у твоей книжки…

— Мик, а какой поэт? Я никому… Или ты не помнишь?

— Помню. Гумилев.

Симка выпрямился. Он даже не удивился. Все сошлось в одну точку. Словно так и должно было быть.

— Мик, а у меня есть целая поэма Гумилева.

— Правда? — Мик тоже выпрямился. — Какая?

— «Мик»…

— Что?

Симка не удержался от смеха.

— Поэма так называется — «Мик».

ДВА МИКА

Мик спросил у деда, можно ли ему переночевать у Симки, и без труда получил разрешение.

Они договорились, что ночью будут читать поэму Гумилева. Симке хотелось именно ночью — чтобы все было как в прошлом году, в Ленинграде. И Мику хотелось — потому что он понимал: это важно для Симки.

Но до ночи было еще далеко. Они искупались на запруде, потом сходили на реку и там искупались тоже. Теперь-то был день и Симка купался не один, так что все мамины условия были соблюдены. И Симка цыкнул на Которого Всегда Рядом, когда тот пытался осторожничать и напоминать: «Да, ты не один, но Мик плохо плавает. В случае чего тебя он не спасет…»

«Зато я его спасу! И не суйся!..»

Мика, однако, спасать не пришлось. Пловец он был, конечно, средненький, однако стилем «по-собачьи» вместе с Симкой бодро добрался до ближнего быка-ледореза. Там улеглись на гребне, греясь на горячем железе.

Мик, подрагивая тощим, пятнисто загорелым телом, попросил:

— Только родителям не проговорись, что я тут купался. И деду… На запруду ходить они разрешают, а на реку, наверно, не отпустили бы…

Симку это царапнуло. Получается, что он втравил Мика во вранье и запретное дело. Но тот сразу догадался о Симкиных мыслях и утешил:

— Это не вранье вовсе, а просто молчание. Вот если бы я спросил разрешенья, а мне бы сказали, что нельзя, а я бы все равно удрал, тогда другое дело…

Мик был, оказывается, хитроват. Впрочем, от этого он не стал для Симки хуже. Тем более что Который Всегда Рядом тут же напомнил: «Сам-то хорош! С линзой сунулся в заплыв — это, мол, не купанье… Вот узнает мама!»

«Ну и узнает! Сам скажу… Потом…»

Поужинали у Мика. Алена покормила их картофельными котлетами с остатками карасей и клюквенным киселем. Поэтому дома Симка сказал тете Капе, что есть не хочет, был в гостях. Та поворчала, но не настаивала…

Убрали обратно в тайник ранец и уложенную в него бутылку. Мик настоял.

— Пусть хранятся в привычном месте, раз дед отдал их нам…

Когда совсем уже вечерело, Симка предложил сходить на то

место, где в давние времена стояла беседка и где Стасик Краевский и Женька Монахов давали свою клятву.

Мик согласился. Он вообще легко соглашался. И они пошли. Конечно, никакую клятву давать они не собирались. Смешно было бы — меньше чем через сутки после знакомства! (Хотя казалось, что знакомы целое лето.) Они просто постояли на обрыве, у глинистого обвала, под рыжеватым, катящимся за монастырь солнцем. Вдохнули пахнувший речной влагой и береговой полынью воздух и пошли к Симкиному дому.

Когда опять оказались в комнате, солнца уже не стало видно. А дожидаться настоящей ночи было бесполезно — темнота (и то неполная) сгустится только после полуночи. Да и не нужна она была, эта темнота, — ведь в Ленинграде ее тоже не было…

Заранее приготовили постели. Для Мика Симка развернул звонкую упругую раскладушку — на ней обычно спал Игорь, когда приезжал в свои короткие отпуска.

— Ну, давай… — сказал Симка. И вдруг сильно заволновался: понравится ли африканская сказка Мику? Поймет ли он в ней то, что понимает Симка? — Если покажется скучно, ты скажи. Она ведь вся в стихах и длинная…

— Ну и что? Я «Руслана и Людмилу» в прошлом году за один вздох одолел!

Симка сел на подоконник. Мик устроился рядом, верхом на стуле — руки на спинку, щеку на руки, выжидательно так…

Света с улицы вполне хватало. Симка поставил на подоконник пятки, положил на колени сшитые листы и вздрогнувшим голосом прочитал первые строчки:

Сквозь голубую темноту,

Неслышно от куста к кусту…

Мик слушал внимательно. Он не притворялся, ему правда было интересно. Он почти не дышал и не шевелился. Иногда только поворачивал голову — ложился на руки другой щекой. И не перебивал. Лишь изредка, если Симка умолкал, чтобы перевести дыхание, Мик задавал вопросы:

— А как, по-твоему, выглядел Дух Лесов? Ну, понятно, что на огненном слоне. А сам он какой?