Давно закончилась осада... (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 159

А на лице лака не было. Матовое, смуглое, оно казалось живым. Даниэль неотрывно смотрел в морскую даль, но в то же время, кажется, прислушивался ко всему, что вокруг.

— Привет, — шевельнул губами Оська.

И как в первый раз, губы Даниэля шевельнулись в ответ. Чуть-чуть. Оська заметил это. И странное чувство слияния — будто он это и есть Даниэль, а Даниэль это он, Оська, — вдруг согрело его трепетным тревожным теплом.

Откуда это? Почему?..

Даниэль смотрел вперед и загадочно молчал. Мол, сам разбирайся, если хочешь.

…А Ховрин оглядывался и разинул рот, как мальчишка.

— Ховрин! Да ты не туда глядишь! Главное — вот! Даниэль! Мальчик с брига “Мальчик”!

— Я вижу, вижу! Я смотрю, только не сразу. Я подступаю осторожно… Даже не верится…

Сильвер вдруг толчком распрямился у очага (он в него подбрасывал дрова).

— Ховрин?

— Ну… да… — сказал тот. Оське показалось, что бесстрашный Ховрин слегка оробел.

Сильвер, тяжело хромая, пошел к Ховрину. И опять старик напомнил Оське обтянутый одеждой шкаф.

Сильвер взял узловатыми пальцами локти Ховрина.

— Значит, это ты? Твои были “Черные штольни”?

— Н-ну да… А что?

— Ты говоришь “что”. Тебе за это руки целовать надо. Стольких ребятишек спас от погибели… Оська, ты что же сразу-то не сказал?

— Да он не знает, — вздохнул Ховрин. — Он тогда еще маленький был, газет, наверно, не читал…

— Сейчас-то я не маленький! — дерзко, почти капризно заявил Оська. — Почему я ничего не знаю? Вы говорите, а я… как деревяшка! — И тут же мысленно попросил прощения у Даниэля. “Деревяшка” Даниэль был живым и тоже хотел все знать.

Несколько лет назад в штольнях на краю Каменки погибли двое мальчишек. Отыскали боеприпасы — ну и вот… Бывало такое и раньше. И после того, кстати, бывало. Но в тот раз стало известно, что мальчишки не баловались, не расковыривали находку просто так, а умело, со знанием технологии, выплавляли из найденного фугаса тол. А в фугасе оказался донный взрыватель…

Зачем выплавляли, для кого? Ховрин начал “копать”. Один. Потому что полиция “ужималась, как старая дева, услыхавшая неприличный анекдот” и все объясняла обычной случайностью. Ховрин докопался, что пацаны работали по заданию взрослых. Забирались в заброшенные подземные склады и бункера через такие узкие проходы, в которых большие дядьки наверняка застряли бы. Да и рисковать эти “дядьки” не хотели. Зачем? Пацаны вытаскивали старые мины и снаряды, вытапливали из них — как были научены — взрывчатку и сдавали “готовую продукцию” заказчикам. И было мальчишек не меньше полусотни. Целая организация. Те, кто “заказывал музыку”, сумели добиться, чтобы ребята держали языки за зубами, была там дисциплина. Надо сказать, платили эти гады мальчишкам немало.

Добытую взрывчатку тайная фирма “Черные штольни” продавала всем, кто требовал, лишь бы расплачивались “по прейскуранту”.

— А спрос на всякую такую “начинку”, сам знаешь, немалый, — сумрачно сказал Ховрин Оське. — И в то время, и нынче. Наживаются продавцы этого товара, как нефтяные короли в арабских странах…

Они — Ховрин, Оська и Сильвер — сидели на чурбаках у камина. Было жарко от огня, но Оська зябко потирал ладони.

— Ховрин, а как ты всех их разведал-то?

— Ну, про это написано. Если хочешь, дам потом старые газеты… Брали всю верхушку в тайном бункере, за Остряковкой. И не полиция брала, а сводный отряд морпехов Республики и Федерации — под тем соусом, что территория эта примыкает к военной базе федеральной бригады. Сперва даже крик поднялся о вмешательстве во внутренние дела Республики, не все знали, что наши ребята тоже там не сидели без дела и что есть соглашение о совместной борьбе с преступностью… А когда этих гадов взяли живыми-тепленькими, пошла раскрутка. Оказалось, что у некоторых крупных чинов был в этих “Черных штольнях” свой немалый интерес… Ты говоришь “всех разведал”. В том-то и беда, что не всех. Остались те, кто кинул гранату, когда я мирно и беззаботно катил по Приморскому шоссе из аэропорта. А главное — те, кто поручил кинуть… Хорошо, что почти все осколки мимо, только машину подырявило, да вот… — Ховрин привычно скребнул шрам на впалой щеке.

— Ты великое дело совершил, Ховрин, — увесисто сказал Сильвер. — Тех двух мальчишек, конечно, не вернуть, но скольких ты избавил от такой же судьбы…

— Самое трудное было в том, что ребята все молчали, — вздохнул Ховрин. — Те гады сделали их заложниками. Заложниками друг друга, заложниками страха… Заложники — это вообще нынешняя примета жизни. Выдумка дьявола: делать так, чтобы невиноватый страдал за чужие грехи… И когда тех сволочей брали в бункере, они ведь тоже: двух пацанят заперли с собой и орут: “Взорвемся вместе с сопляками, если не уйдете!” Хорошо, что десантники сработали как надо…

— Ховрин, — сказал Оська, — это ведь не только в наши дни. Выдумка про заложников… Те, кого спас Даниэль, тоже были заложники. Ты же сам писал…

— Это верно. Дьявол и тогда не дремал.

Помолчали. Сильвер встал, перебрался к столу, начал возиться с чайником. Оська оглянулся на него и шепотом спросил Ховрина:

— После этого дела тебе и дали… то, что лежит в ящике?

— После него…

— А ты носишь его с собой?

— Иногда.

Сильвер в тот раз немало порассказал о капитане Астахове (а не Остапове). О разных приключениях брига “Мальчик”. О том, как бриг ускользал от всех погонь, выходил невредимым из самых страшных бурь и помогал спастись людям, которых преследовали враги и злая судьба.

— Я, конечно, понимаю, что многое здесь от легенд. Так сказать, устное морское творчество. Но было, наверно, что-то и по правде, без того и сказки не сложились бы…

Оська оглядывался на Даниэля. Тот, конечно, знал, где быль, а где легенды. Но говорить не собирался. Пусть Ховрин решает сам, когда станет сочинять повесть о второй, о таинственной жизни Даниэля Дегара.

…А в каменной келье у камина стояли кроссовки Норика. Где он? Что с ним?

Договорились, что Ховрин и Оська еще не раз придут к Сильверу. Поговорить, послушать новые истории. Ховрин обещал показать Сильверу написанное. И сказал, что писать будет лишь о Даниэле и Астахове, а о морской коллекции Сильвера не обмолвится ни строчкой. Пока тот сам не захочет.

— А с чего бы мне этого хотеть? — проворчал Сильвер. — Чтобы сюда народ ломился с утра до вечера? Да чтобы тетушки из Морского музея канючили: “Подарите нам кого-нибудь из них…” — Он кивнул на деревянных девиц, Ланселота и стрелка.

Ховрин спросил: можно ли подняться в церковь?

Поднялись.

Пасмурный свет входил через окна-щели в бревенчатых стенах. Деревянное кружево иконостаса выступало из полумрака и как бы повисало в воздухе, словно сотканное из желтого свечения. Среди узоров темнели слабо различимые иконы.

Сильвер зажег несколько свечей.

Образ Николая Угодника был в отдельной раме — тоже из деревянных кружев. Свеча звездочкой отражалась в потускневшей позолоте оклада. Белобородый старик смотрел неулыбчиво, но без строгости. Просто устало. И будто жалел Оську, Ховрина и Сильвера. И говорил: “Не горюйте”…

Оська погладил под свитером шарик. Молиться Оську никогда не учили, и он просто подумал: “Пусть все будет хорошо, ладно?”

Потом Оська и Сильвер вышли на площадку, а Ховрин задержался в церкви еще на минуту. Наверно, с мыслями о маме…

Над бухтой и хребтами лежала сизая мгла, но кое-где она раздвинулась, и видны были пухлые белые облака. И ветер был мягкий.

— Да, теплом запахло… — Сильвер погладил неприкрытую лысину. — Глядишь и доживу еще до одной весны…

Конечно, он дожил. Все дожили. В начале апреля зацвел миндаль. В мае началось настоящее лето.

Ховрин напечатал в “Посейдоне” свое “Солнце в дыму”, а затем пошла и вторая часть — “Бриг “Мальчик”.

Оська тоже кое-что написал для газеты. Заметку про выставку детских рисунков в Морском музее и рассказик “Его зовут Энрике” — про аргентинского мальчишку, который подружился с моряками “Соловьевска”, часто прибегал к ним на судно и однажды помог раздобыть лекарства, когда заболел радист Гоша Вертовский. Про этот случай рассказывал зимой отец.