Портфель капитана Румба (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 76

Бригантина стояла теперь под портретом.

Зоя Ипполитовна погладила тонкий планшир фальшборта. Вот и все… Несколько лет трудилась над маленьким, но почти настоящим судном. Можно сказать, видела в этом смысл жизни. Прогоняла от себя мысли, что это всего лишь игра. Не хотела думать о том, что будет, когда кончится работа.

Но не думай или думай, конец все равно — вот он. Бригантина «Я больше не буду» готова полностью и даже совершила плавание. Мало того, она сделала ей, глупой тетке, подарок — подружила с Генчиком. И уж, конечно, не модель виновата, что дружба оборвалась.

Зоя Ипполитовна опять погладила планшир. Взяла с капитанского мостика синего пружинчика, побаюкала в ладони. «Только ты и остался…»

Затем она сварила на обед вермишелевый суп, но есть не стала, а лишь покормила неприхотливую Варвару.

После обеда она разбирала в ящиках бумаги. Выбрасывала старые письма и квитанции. Наткнулась на тетрадку со стихами, которые сочиняла в молодости. Стихи были глупые. Она скомкала тетрадь, чтобы тоже отправить в мусор. Но пожалела. Расправила опять и спрятала на дно ящика. Дочери потом найдут и лишний раз убедятся, какой сентиментальной дурой была их мамаша. Ну и пусть. Что было, то было…

Под тетрадь она положила недорисованные портреты Генчика: маленький карандашный набросок и акварель. Чтобы не бередить душу. Закончить все равно не удастся, пальцы совсем перестали слушаться…

До полуночи она сидела у лампы с книгою — «Письма И.С. Тургенева из Парижа». Машинально водила глазами по строчкам и слушала тишину. Тишина была не полная — часто разгонял ее гул поездов на насыпи.

Когда пробило двенадцать, Зоя Ипполитовна легла. Приняла таблетку снотворного. И поняла, что утром ей не захочется просыпаться…

МЛАДШИЙ СПАСАТЕЛЬ БУБЕНЦОВ

Генчик не верил, что Бычок склеит пластинку. Разве такое возможно? Подогнать одну к одной тончайшие бороздки! И сделать так, чтобы все держалось прочно…

И, конечно, не было смысла искать Бычка, чтобы отдать ему последний кусочек пластинки.

Но осколок обжигал Генчику ладонь. В буквальном смысле. Словно втыкал в кожу иголки крепкого электрического тока.

Только это был не ток, а совесть.

Потому что дело не в пластинке. Дело в Бычке, который сложит все куски черного диска и увидит, что в нем пробоина.

Было в этом что-то обидное и горькое, похожее на измену.

— Да оставьте вы меня в покое! — отчетливо сказал Генчик. Себе сказал, и этой дуре-совести, и Бычку, и всему белому свету. И совсем уже размахнулся, чтобы закинуть осколок в сорняки. Там не найдешь! И всем вопросам конец!

Но вместо этого Генчик ушел в дом и завернул черный кусочек в обрывок газеты. И спрятал в карман.

А дальше что?

Генчик понятия не имел, где искать Бычка. Ждать, когда тот придет сам? А если не придет? Увидит, что пластинку починить нельзя, и не захочет показываться Генчику на глаза…

— Как же быть-то? — спросил себя Генчик.

В самом деле, не тащиться же сейчас в Хорошиловский переулок, не искать же компанию Круглого и не спрашивать же: где живет Бычок?

Генчик даже запыхтел от злости в ответ на такую идиотскую мысль.

Но… других мыслей не появлялось. А эта — не отвязывалась, как Генчик ни мотал головой.

Может быть, не так уж это и глупо? Если он придет без страха, без оружия, глянет на них в упор и скажет прямо: «Мне до зарезу нужен Бычок! Можете вы это понять? Ну, вы же люди все-таки! Хоть немножко…»

Возможно, опять утащат в развалины и привяжут. Или придумают что-нибудь новое. Но, может быть, и не тронут? Ведь не погнались же в тот раз, не стали хватать, когда он грохнул пластинку…

Было у Генчика предчувствие, что больше мучить его не станут. А если и схватят, то пусть! После всего, что случилось, не осталось у Генчика страха. Только грустная гордость…

И он поехал в Окуневку. На трамвае.

Погода между тем портилась. Стало пасмурно, в тополях гудел ветер. Он приносил охапки мелкого дождя. В трамвае-то было не холодно, а когда Генчик выскочил на Зеленой остановке для пересадки, по рукам и ногам — сразу колючие мурашки. Ох, надо было одеться потеплее. Да теперь не возвращаться же. Ветер трепал воротник и полы «горошистой» рубашки. Генчик поскорее прыгнул в вагон «семерки»…

В тесных улицах Окуневки было не так зябко. Ветер запутывался в заборах и частом кустарнике. А если и вырывался на свободу, то дул Генчику в спину. Помогал ему бежать. Иногда так шуршал в траве и листьях, что Генчику казалось: кто-то бежит следом. Но Генчик не оглядывался. Оглянешься — задумаешься, задумаешься — начнешь бояться. А сейчас Генчик не боялся. Почти. И с размаха влетел в знакомую калитку с номером «два».

Двор был пуст. За высоким штабелем досок укрывалась от ветра и мороси круглолицая девчушка лет шести. Заворачивала в разноцветную косынку плюшевого мишку. Наверно, сестренка Круглого. Очень похожа лицом, только симпатичнее.

— Где ребята? — с разгона спросил Генчик. — Где твой брат? Дома?

— Не-а… — Девочка не удивилась. Наверно, решила, что Генчик — их приятель. — Они на берегу. У лодки. Хотели меня покатать, а потом прогнали, потому что ветер…

— Где это на берегу? Берег большой…

— Вон тама… — Она махнула мишкой непонятно куда.

— Где «тама»?!

— Ну, как пойдешь по нашему переулку, то в конце его. За двухэтажным домом.

Переулок был извилистый, но не длинный. И скоро Генчик увидел старый двухэтажный дом из бурого кирпича. А рядом с ним — забор, а в заборе — дыру. Он с разбега сунулся в эту дыру, а в спину его опять подтолкнул сырой ветер. И Генчику открылось неласковое серое озеро с пенными гребешками.

Между забором и берегом был пустырь, на дальнем краю его Генчик увидел тех, кого искал.

Круглый, Буся, Гоха и Миха о чем-то спорили. Выражаясь по-современному, «базарили». Буся разок замахнулся кулаком, Гоха и Миха наскакивали друг на друга по-петушиному. Потом замолчали. Увидели Генчика. Уставились, пооткрывали рты.

Генчик остановился в трех шагах. Ветер опять сильно трепал его рубашку.

— Глянь-ка, парни, кто возник… — проговорил наконец Круглый.

— Его нам только не хватало, — отозвался Буся. Без особого удивления. И, кажется, без злости. Он кутался в прозрачную накидку с капюшоном.

Гоха (или Миха) сумрачно спросил:

— Чё приперся? — но тоже без большой сердитости.

Может, они решили, что он пришел проситься в их компанию?

Генчик громко и отчетливо сказал:

— Мне надо Бычка! — И обнял себя за плечи, чтобы не дрожать.

— Ну а мы-то при чем? — отозвался Круглый. И надулся. — Он еще позавчерась отвалил куда-то…

— А где он живет?

— Мы тебе кто? Адресное бюро? — сказал Буся.

— Иди отсюда… — посоветовали вместе Гоха и Миха. По-чему-то с унылостью. А Круглый объяснил:

— Черт его знает, где живет. Он недавно тут начал ошиваться. Где-то на Урюпинском спуске обитает. С папой-алко-голиком… И сам такой же недоделанный…

— Да он в тыщу раз доделанней тебя! — взвился Буся. — Уж он-то Шкурика не оставил бы!

— А я-то чё! Клетка была под дерюгой, я думал, он там! А Гоха-Миха куда глядели, паразиты!

Генчик только сейчас обратил внимание: пустая клетка Шкурика валяется тут на боку. И словно дернули его за язык:

— Где вы его оставили?

— А чё? Опять боишься? — хмыкнул Круглый. Но Буся вдарил по нему злым взглядом, а Генчику сказал:

— Вон там, на Горбунце…

Горбунец был крошечный островок, едва видимый за гребешками волн. Он был плоский, несмотря на «горбатое» название.

Буся — он то ли ощутил что-то вроде симпатии к Генчику, то ли решил еще раз досадить виновнику злым своим рассказом:

— Мы там раков ловили, пока не задуло. Начали сматываться. Я этому круглому придурку говорю: «Возьми Шкурика в лодку», а он, зараза, пустую клетку… А Шкурик за камнями остался привязанный… Как дождь разойдется, уровень подымется, потому что плотина закрыта аж до августа. Горбунец — весь под воду, и капут шкыдленку… Ладно хоть клетка осталась…