Паломничество в Палестину - Ювачев Иван Павлович - Страница 62

И он открыл мне страницы, где было написано двадцать четверостиший.

— Куда же вы пошли? — спрашиваю его.

— Сперва в Киев, потом на Афон, а оттуда к Гробу Господню.

— Трудно было странствовать?

— Ой, как трудно-то! Сначала, то снег лепил хлопьями, то бушевала сильная вьюга, то снежные заносы утомляли в конец мои ноги. Потом пошла распутица, грязища по дорогам… Великим постом во время разлива особенно трудно странствовать. Местами вода до колена. Холодная как лёд! Сколько я намучился! Ноги страшно устают. Едва бредёшь. А дорогою идёшь да всё думаешь: как-то примут, дадут ли переночевать, накормят ли? Подходишь к деревне, — сердце смущается. Уж так смиряешь себя, так смиряешь… Попервоначалу тяжело было протягивать руку Христа ради. Того и гляди, что обругают: «Праздный бродяга! дармоед! тебе, бездельник, лень работать!» Благо, если попадётся хозяин, который сам был странником. Всего натерпелся: и голоду, и холоду! Главное — весь мокрый. Надо посушиться около печки, а тебя ведут в нетопленную избу. Много раз доводилось ночевать в холодных хатах в мокрой одежде. А на завтра опять тоже. Тяжело! А сколько укоризн и разных скорбей дорогою от лихих людей. Всего бывало! У хохлов очень одолевали собаки. Большие, злющие, — не знаешь, как и обороняться. В каждом доме держат по две по три собаки. Без палки и не ходи: не то свалят с ног, не то укусят. Иной странник сгоряча пустит палкой в собаку, — и только хуже: мигом облепят со всех сторон! Нет, уж палки не выпускай из рук. Пусть собаки за неё хватают, а сам держись покрепче. Вот не хотите ли прочитать стихотворение о странничестве?

И он опять мне преподнёс книгу с сорока четверостишиями.

— Как же вы доехали до Иерусалима?

— Бог помог! Нашлись добрые люди, которые не оставили меня в моём странствии. Около сорока рублей истратил я на дорогу до Иерусалима. Деньги все вышли. Стал переколачиваться кое-как на письмах. Что выпишу на письмах, на то и куплю хлеба. Так вот и переколачивался все дни в Иерусалиме. Чужая сторона слёз не понимает, и я написал домой, что дело заехано, а средств нет. Прислали немного. Теперь хватит мне на первое время.

— Ну, а как вы путешествовали по Святой земле? Как ладили с арабами да с греками?

— Всюду побывал! Ходил и в караванах, и отдельно. Среди поста отправились мы в Назарет и на Фавор. Не очень приятный был путь. Много было у нас смятений от турецких угроз. Стращали нас и бедуины-мусульмане. Но Бог миловал: остались живы и целы. Раз пошли мы самостоятельно, двадцать два человека, к колодцу Самарянки. Нас окружили турки и стали требовать в роде подати за проход чрез их город Наблус. С женатых брали меньше. Тогда, чтобы поменьше платить им, мы все себя выдали женатыми. Все паломницы, и старые и молодые, разошлись по паломникам, как бы жёны их. И смех, и горе! Тогда-то, впрочем, не до смеху было. Мы так были напуганы турками, что решились убежать ночью. Перелезли через каменную ограду и страха ради мусульманского бросились сколько было сил по незнакомой дороге. Темно. Постоянно сбивались с пути. А сами дрожим от страха: вот, вот нагонят! Большую тугу испытали мы в ту ночь! Только на утро, когда мы могли рассмотреть окружающую местность, немного успокоились. Шутка ли: бежали, мне кажется, вёрст тридцать!

Теперь крестьянин-поэт хочет изложить все свои впечатления в стихах. Я попробовал исправить несколько четверостиший и отказался: слишком много ошибок против правил стихосложения.

Когда я с ним прощался, он низко кланялся и приговаривал:

— Покорно благодарим за ваше неоставление!

Во второй палубе я наткнулся на кучку мужчин, среди которых ораторствовал счетовод из С. — Петербурга о своих, как он выражался, мытарствах по канцеляриям, чтобы получить заграничный паспорт.

Послушал и крестьянок-хохлушек об их хозяйстве. Близость России с каждым днём чувствовалась и в разговорах паломников. Спросил я и паломниц:

— Хорошо ли съездили в Иерусалим?

— Слава Богу! Уж так хорошо, так хорошо, что и сказать нельзя! И всё-то, всё-то мы видели! Одно только упустили: сейчас сказывали, что есть такая гора, Кармил называется, где Илья пророк у Бога дождя просил. И будто сделана там статуя Ильи. Вот уж этого не видели, так не видели. Не бывали там. Искали ещё где Николай угодник жил, но это, говорят, далеко от Иерусалима и совсем в другой стороне. И всего-то мы накупили: одного регального масла{12} везём две бутылки…

Вообще в простом народе царит хорошее настроение от путешествия в Иерусалим. И мне кажется, надо всеми средствами поощрять такие прогулки за границу, имеющие, помимо религиозного, общеобразовательное значение. Никакая школа так хорошо и скоро не научит человека, как путешествие среди других народов. Хорошо сказано древним мудрецом: «Кто не имел опытов, тот мало знает; а кто странствовал, тот умножил знание» (Иис. Сирах. 34.10). Очень важно для развития своей культуры сравнить её с другою. Посмотрите, как поучительны для русского человека примеры из турецкой или арабской жизни.

Один паломник всю дорогу всем рассказывал, как поразил его проезжающий на осле феллах близ какого-то самарийского селения. Был вечер. Наступило время молитвы для магометан. Проезжающий феллах останавливает осла, достаёт что-то в роде ковра и расстилает его у забора. Затем, отвернувшись от людей, он стал на коленях молиться. Кончил молиться, — опять сел на осла и поехал дальше.

— Вот это я понимаю! — с пафосом восклицал случайный свидетель мусульманского правила. — Где бы ни был: пришло время, — становись на молитву и кланяйся, не обращая внимания на народ.

Но и отрицательные стороны, подмеченные в других народах, имеют своё значение: они подбадривают русского человека, что у него не только не хуже, но кое-что и лучше, чем у других.

ГЛАВА 45. Возвращение в Россию.

Отъезд из Константинополя. — Красота Босфора. — Куда ехать отдыхать? — Выгода путешествия на Восток. — Ожидание России. — Приход в Одессу. — Таможенный осмотр. — Возвращение в С. — Петербург. — Заключение.

На второй день утром мы оставили Царьград и тихо вышли из Золотого Рога. На этот раз берега Босфора не были закрыты туманом, и мы могли полюбоваться красивыми дворцами султана и дачами константинопольских богачей. Около меня стояли дамы, много путешествовавшие за границей. Они громко восхищались стилем построек, находили удивительную гармонию в деталях дворца, но я больше восторгался общей картиной пролива, оглядывая уходившие вдаль оба его берега. Очень красивы по европейской стороне скученные деревушки среди тёмной зелени.

— Я удивляюсь, — обращается ко мне отставной морской офицер, — зачем петербургские жители ездят в Берлин, в Вену, в Париж. Вот куда надо путешествовать — на Восток! Тут всё ново для европейца: народ, их обычаи, языки. Совершенно иная культура. А климат? а природа? Вы только взгляните: где вы увидите такую прелесть?

— Положим, — отвечаю ему, — у петербургского жителя есть свои основания ехать к французам или к немцам, раз он к ним едет: кто отдыхать, кто изучать на практике иностранные языки, кто знакомиться с жизнью передовых народов. Я уже не говорю о тех, кто отправляется за границу по каким либо делам.

— Я о них сам не говорю. Моя речь о путешествующем барине, который хочет отдохнуть от городской сутолоки. И что же он делает? Попадает в ещё более несносную сутолоку Парижа или Лондона. И что за интерес? Та же европейская толпа на улицах, что у нас на Невском проспекте, те же городские впечатления, такое же кольцо дымящих фабрик и заводов вокруг города, а, следовательно, такое же заражение воздуха, как в Петербурге, да ещё, пожалуй, и хуже, потому, что у нас хоть с западной стороны громадный приток чистого морского воздуха. По-моему, если уж отдыхать, то лучше всего на лоно природы, подальше от всякого намёка на город; а если путешествовать, то опять-таки подальше от Европы, от однообразного платья, от однообразной серенькой природы.