Вокзал потерянных снов - Мьевиль Чайна - Страница 89

– Ха! – одобрительно закивал Вермишенк. – Да, это поразительное зрелище. Ты счастливчик, оказался свидетелем. Но ты ошибаешься, ничьи мозги мотылек не ел. Он не целиком живет в нашей плоскости. Его... гм... потребности в пище не распространяются на известные нам вещества... Айзек, ты что, не понимаешь? – вгляделся в лицо собеседника Вермишенк. Он вел себя как учитель, подталкивающий бестолкового ученика к правильному ответу. – Я знаю, биология не твой конек, но ведь механизм настолько элегантен, что ты, как ученый, не можешь этого не оценить. Крыльями они вытягивают сны, затопляют разум, ломают плотины, что удерживают тайные мысли, пробуждают греховные мечты... – Он умолк, откинулся на спинку стула, заставил себя успокоиться. – И вот, – продолжал Вермишенк, – когда разум приготовлен должным образом, когда он вкусен и сочен, его высасывают до последней капли. Подсознание, Айзек, нектар для мотыльков, и поэтому они питаются только разумными существами. На кошек и собак просто внимания не обращают. Они пьют особый напиток, получаемый из рефлексий, когда инстинкты, желания, потребности, интуитивные догадки накладываются друг на друга, отражают друг друга, и эти отражения выстраиваются в бесконечную очередь... – В голосе Вермишенка появилось торжественное придыхание. – Вот что пьют мотыльки, Айзек. Тончайшее вино, выбродившее из разума, из подсознания... из снов.

В помещении воцарилась тишина. Казалось, все поражены услышанным, а Вермишенк как будто упивался произведенным эффектом.

Вдруг раздался шум, и все вздрогнули. Пока шел допрос, конструкция деловито пылесосила пол возле стола Дэвида, а сейчас она попыталась пересыпать мусор из ведра в свой контейнер и промахнулась. Как ни в чем не бывало принялась подбирать мятые клочки бумаги.

– А, черт!.. Ну конечно! – воскликнул Айзек. – Вот что такое кошмары! Это... это удобрения. Вроде кроличьего помета – он кормит растения, а растения кормят кроликов. Короткая цепочка, крошечная экосистема.

– Вот именно, – кивнул Вермишенк. – Ты наконец думать начал, это похвально. Нельзя увидеть или унюхать фекалии мотыльков, но почувствовать их можно. В снах. Это дерьмо питает сны, доводит их до кипения. А затем ими питается мотылек. Идеальная петля!

– Ты, свинья! – выкрикнула Дерхан. – Как ты об этом узнал? Сколько времени с этими чудовищами работаешь?

– Мотыльки – очень редкий вид. Сам факт их существования – государственная тайна. Потому-то мы и волновались так за свою горстку образцов. У нас был очень старый, дышащий на ладан мотылек, и тут поступают четыре свежие личинки. То есть их было пять – одна попала к Айзеку. Оригинал, выкормивший наших гусениц, умер. Мы бурно спорили, не вскрыть ли кокон другого – пусть убьем, но получим бесценные сведения о метаморфозах. Но, увы, прежде чем решились, были вынуждены всех четырех продать. Пошли слухи, что наши исследования слишком затянулись, что мы не контролируем образцы, и поэтому... э... спонсоры занервничали. Финансирование прекратилось. Нашему отделу пришлось срочно платить долги, смирившись с провалом... проекта.

– Что это был за проект? – прошипел Айзек. – Оружие? Пытки?

– Айзек, Айзек, – спокойно проговорил Вермишенк. – Ты только погляди на себя: кипишь праведным гневом. А ведь если бы ты не украл мотылька, он бы не сбежал и не освободил своих приятелей. Согласись: это факт. Подумай, сколько бы осталось в живых ни в чем не повинных граждан.

– Заткнись, сука! – в бешенстве закричал Айзек и вскочил на ноги. Он бы бросился на Вермишенка с кулаками, но помешал Лемюэль.

– Айзек! – Обернувшись на резкий оклик, Айзек увидел, что пистолет Лемюэля направлен на него. – Вермишенк вполне покладист, а нам еще многое надо узнать.

Айзек пересилил себя, кивнул и сел.

– А почему ты такой покладистый, а, Вермишенк? – спросил Лемюэль, переведя взгляд на старика.

Вермишенк пожал плечами.

– Не очень люблю боль, – ответил он с глуповатой улыбочкой. – Ну а вдобавок, хоть и боюсь разочаровать, проку вам от этих знаний не будет. Мотыльков вы не поймаете. И от милиции не спрячетесь. Какой же прок играть в молчанку? – Улыбочка переросла в издевательскую ухмылку. Но по глазам было видно, что он нервничает. Вспотела верхняя губа. В голосе проскальзывала надрывная нотка.

«Мать честная! – осенило вдруг Айзека, и он резко наклонился вперед, уставился в глаза Вермишенку. Это же неспроста! Он... он выкладывает, потому что боится! Не верит, что мотыльков выловит правительство, и боится. Хочет, чтобы нам это удалось!»

Айзек уже было собрался поиздеваться над Вермишенком, уличить в трусости, но не рискнул. Если пойти на прямой конфликт, бросить вызов – мол, что же ты, слабак, на себя уже не надеешься, чужими руками хочешь жар загрести, – то этот негодяй может озлобиться и отказаться от своей затеи.

Ладно, если Вермишенк хочет, чтобы его просили о помощи, – быть посему.

– Что такое сонная дурь? – спросил Айзек.

– Сонная дурь? – Вермишенк снова ухмыльнулся, и Айзек вспомнил, что уже задавал этот вопрос. И старик изобразил тогда отвращение, отказался пачкать уста неприличным словечком.

Сейчас оно выскочило легко.

– Хм... Дурь – это детское питание. Мотыльки им кормят свое потомство. Все время его извергают, но особо большими порциями – когда выращивают детенышей. В отличие от обычных мотыльков, они очень заботливы. Усердно питают яйца, выкармливают гусениц. Сами они могут есть только с момента окукливания.

– Ты хочешь сказать, что сонная дурь – это молоко мотылька? – вмешалась Дерхан.

– Совершенно верно. Гусеницы еще не могут переваривать чистую психическую пищу. Она усваивается в квазипсихической форме. Производимая мотыльками жидкость насыщена дистиллированными снами.

– Потому-то и купил этих тварей какой-то сволочной наркобарон. Кто? – скривилась от омерзения Дерхан.

– Понятия не имею. Я всего лишь подбросил идею насчет продажи образцов. А сколько было потенциальных покупателей и кому из них повезло, меня не интересовало. Лишь бы хорошо заботился о мотыльках, вовремя спаривал, доил... как коров. Ими можно управлять – если знаешь как. Добиваться, чтобы давали молоко, не имея потомства. Ну и, понятное дело, молоко нуждается в переработке. В чистом виде ни человек, ни представитель любой другой расы потреблять его не может – мигом взорвется разум. Вещество с некрасивым названием «сонная дурь» должно быть очищено и... разбавлено различными веществами. Между прочим, Айзек, это означает, что твоя особь – полагаю, ты ее кормил сонной дурью – выросла не слишком здоровым мотыльком. С таким же успехом можно человеческого ребенка кормить грудным молоком с щедрой примесью опилок и воды из канавы.

– Откуда ты все это знаешь? – злым шепотом спросила Дерхан.

Вермишенк бесстрастно глянул на нее.

– Откуда ты знаешь, сколько нужно зеркал для защиты, откуда ты знаешь, что мотыльки превращают съеденные умы в это... в молоко? Сколько людей ты им скормил?

Вермишенк пожевал губами. Ненависть Дерхан его все-таки проняла.

– Я ученый, – ответил он. – Какие средства есть в моем распоряжении, теми и пользуюсь. Бывает, преступников приговаривают к смерти, но способ-то казни не уточняют.

– Ах ты, свинья! – взъярилась Дерхан. – А сколько людей им скормили наркодельцы, чтобы зелье свое получить?

Но тут ее перебил Айзек.

– Вермишенк, – произнес он мягко, глядя в зрачки ученого, – как вернуть пострадавшему ум?

– Вернуть? – Растерянность Вермишенка казалась неподдельной. – Ты о чем? А... – Он отрицательно покачал головой и насупился. – Никак.

– Не ври! – закричал Айзек, думая о Лубламае.

– Он же выпит, – прошептал Вермишенк.

И сразу в комнате наступила тишина. Допрашивавшие ждали пояснения.

– Он выпит – повторил старик. – У него отняли мысли, сны. Сознание и подсознание сгорели в желудках у мотыльков, вернее, превратились в молоко для детенышей... Айзек, ты принимал когда-нибудь сонную дурь? Кто-нибудь из вас принимал? – окинул он взглядом остальных.