Человеческая комедия - де Бальзак Оноре - Страница 131

И Годешаль вернулся к начатой фразе:

- …изданного в… Готово? - спросил он.

- Готово! - откликнулись хором писцы.

Все - диктовка, болтовня и заговор - шло одновременно.

- …изданного в… Папаша Букар, каким же числом датирован этот ордонанс? Надо поставить точки над i, канальство! Все лишние страницы набегут!

- Канальство… - повторил один из писцов, прежде чем письмоводитель Букар успел ответить.

- Как, вы написали “канальство”?! - воскликнул Годешаль, бросив на новичка уничтожающий и насмешливый взгляд.

- Ну да, - ответил Дерош, четвертый писец, наклонившись над копией своего соседа. - Он написал: “Надо поставить точки над i” и “канальство”, через два “н”.

Все писцы разразились громким смехом.

- Значит, вы, господин Гюре, полагаете, что канальство - термин юридический, и еще имеете смелость утверждать, что вы родом из Мортани! - ввернул Симонен.

- Подчистите эту фразу, да хорошенько, - сказал письмоводитель. - Ежели член суда, облагающий пошлиной акты, заметит эти штуки, он решит, что мы не уважаем его бумагомарательства. Из-за вас, чего доброго, у патрона могут быть неприятности. Прошу вас, господин Гюре, впредь таких глупостей не писать. Нормандец обязан думать, когда он составляет прошения. Это, так сказать, альфа и омега нашего сословия.

- …изданного в… в?.. - переспросил Годешаль. - Скажите же, наконец, когда, Букар!

- В июне месяце 1814 года, - ответил письмоводитель, не отрываясь от своих бумаг.

Стук в дверь прервал на полуслове диктовку многословного прошения. Все пятеро писцов, крепкозубые, с блестевшими насмешкой глазами, подняли всклокоченные головы, обернулись к дверям и воскликнули нараспев:

- Войдите!

Один Букар продолжал спокойно сидеть, склонившись над грудой дел, именуемых на судейском жаргоне “хворостом”, и составлял бесконечные счета по судебным издержкам.

Контора представляла собой просторную комнату со старинной печью - неизбежным украшением любого вертепа крючкотворства. Трубы, пересекавшие комнату по диагонали, сходились у заколоченного камина, на мраморной доске которого виднелись куски хлеба, треугольные сырки бри, свиные котлеты, стаканы, бутылки, чашка шоколада, предназначавшаяся для самого письмоводителя. Ароматы пищи так основательно смешивались здесь с чадом жарко натопленной печки, с непередаваемым запахом, свойственным адвокатским конторам и залежавшимся бумагам, что даже зловоние лисьей норы было бы здесь нечувствительным. На полу, там, где наследили писцы, расплылись грязные лужицы подтаявшего снега. Возле окна стояло бюро с выпуклой поднимающейся крышкой, за которым восседал письмоводитель. К бюро был приставлен небольшой столик для его помощника. Помощник сейчас как раз “занимался судом”. Было примерно восемь-девять часов утра. Единственное украшение комнаты составляли огромные желтые афиши, извещавшие о наложении ареста на недвижимое имущество, об аукционах при распродаже наследства, окончательных и предварительных судебных решениях, - словом, все славные трофеи юридических контор. За спиной старшего письмоводителя стоял большой, во всю стену, шкап; полки его были битком набиты связками бумаг, с которых сотнями свисали ярлычки и кончики красных шнурков - своеобразное отличие судейских документов. На нижних полках шкапа хранились пожелтевшие от времени папки, оклеенные по корешку синей бумагой, на которых можно было прочитать фамилии крупных клиентов, чьи лакомые дела “обстряпывали” в конторе. Грязные оконные стекла скупо пропускали дневной свет. Впрочем, в Париже вряд ли найдется контора, где можно писать без лампы февральским ранним утром, ибо все подобные места находятся в пренебрежении, и это вполне понятно. Сюда заходят десятки людей, но ни один не задерживается здесь - банальное не привлекает ничьего внимания. Ни сам поверенный, ни его клиенты, ни его писцы не дорожат благообразием помещения, которое для одних - классная комната, для других - проходной двор, для самого хозяина - кухня. Засаленную мебель передают из одних рук в другие с такой благоговейной щепетильностью, что в некоторых конторах и поныне еще можно обнаружить корзинки для бумаг и особые мешки с завязками, восходящие еще ко временам прокуроров при “Шле” - так сокращенно называлось “Шатле”, служившее при старом режиме судом первой инстанции.

Как и все адвокатские конторы, эта полутемная, покрытая слоем жирной пыли комната, внушавшая посетителям отвращение, принадлежала к самым гнусным парижским уродствам. Правда, существуют в Париже такие клоаки поэзии, как промозглая церковная ризница, где молитвы отсчитывают и продают, будто бакалейный товар, и лавчонка перекупщицы, где развешанное у входа тряпье умерщвляет все иллюзии жизни, показывая человеку, чем кончаются наши радости, - но если не считать их, этих двух клоак, контора стряпчего самое мерзкое из всех мест социального торга. Недалеко от них ушли игорные дома, суды, лотереи, злачные места. Почему? Быть может потому, что драмы, разыгрывающиеся в душе человека, в таких местах делают его невосприимчивым к внешнему; этим же объясняется, быть может, невзыскательность великих умов и великих честолюбцев.

- Где мой ножик?

- Я завтракаю!

- Эх, чорт, посадил на прошении кляксу!

- Тише, господа!

Все эти восклицания раздались как раз в ту самую минуту, когда старик закрыл за собой дверь с той смиренной робостью, которая связывает движения людей обездоленных. Незнакомец попытался было улыбнуться, но он тщетно искал хоть проблеска привета на неумолимо безмятежных физиономиях писцов, и улыбка сбежала с его лица. Умея, должно быть, неплохо разбираться в людях, он с отменной вежливостью обратился к Симонену, в надежде, что хоть этот юнец соблаговолит ему ответить.

- Могу я, сударь, увидеть вашего патрона?

Шалун ничего не ответил несчастному старику и только легонько постукал пальцами возле уха, как бы говоря: “Я глухой!”

- Что вам угодно, сударь? - спросил Годешаль, проглотив огромный кусок хлеба, которым можно было бы зарядить пушку, затем поиграл ножичком и закинул ногу так, что одна нога у него взлетела чуть ли не вровень с носом.

- Я прихожу сюда, сударь, в пятый раз, - ответил посетитель. - Мне хотелось бы переговорить с господином Дервилем.

- У вас к нему дело?

- Да, но я могу изложить его только самому господину…

- Патрон спит. Если вы хотите посоветоваться с ним по поводу каких-нибудь затруднений, приходите после полуночи, он только тогда всерьез принимается за работу. Но ежели вы пожелаете посвятить нас в ваше дело, мы поможем вам не хуже его…

Незнакомец не шелохнулся. Он смиренно и боязливо озирался вокруг, как собака, прошмыгнувшая украдкой в чужую кухню и ожидающая пинка. Одно из преимуществ профессии писца состоит в том, что ему не приходится опасаться воров; поэтому писцы г-на Дервиля не заподозрили ни в чем дурном человека в шинели и не мешали ему обозревать помещение, в котором он тщетно искал, куда бы присесть, так как, видимо, был сильно утомлен. В конторе стряпчего умышленно не ставят лишних стульев. Пусть какой-нибудь клиент попроще, устав от долгого стояния, и поворчит, уходя из конторы, зато он не отнимет лишнего времени, которое, по выражению одного бывшего прокурора, еще до сих пор не “таксировано”.

- Сударь, - ответил старик, - я уже имел честь предварить вас, что могу изложить свое дело только самому господину поверенному. Я подожду, когда он проснется.

Букар закончил свои подсчеты. Привлеченный запахом шоколада, он встал с плетеного кресла, подошел к камину, смерил старика взглядом с головы до ног и, присмотревшись к его поношенной шинели, состроил неописуемую гримасу. Должно быть, он увидел, что, как ни жми этого клиента, из него не выжмешь ни сантима, и, желая избавить контору от невыгодного посетителя, решил вмешаться и положить конец разговору.

- Они сказали вам правду. Патрон работает только по ночам. Если у вас важное дело, советую зайти к нему в час ночи.

Старик растерянно взглянул на письмоводителя и, казалось, застыл на месте. Привычные к прихотливой игре человеческих физиономий, к странным повадкам клиентов, в большинстве своем людей нерешительных и тяжелодумов, писцы продолжали завтракать, шумно, как лошади, перемалывая челюстями пищу, и забыли про старика.