Рассказы - Мелихан Константин Семенович - Страница 68

Искусство математики.

Лучше всех знают математику пожарные. Когда они играют в домино, а играют они всегда, если нет пожара, или есть, но ещё не очень сильный, они, эти пожарные, перемешав костяшки, берут их в руки и сразу говорят: «Рыба», – или: «У вас – двадцать пять. У нас – пятнадцать», – и снова тщательно перемешивают.

Совершенно иное отношение к математике у женщин. Особенно – когда поднимается вопрос об их возрасте. Какой-то знаменитый математик даже сказал: «Возраст женщины – величина постоянная».

Обучение математике начинается с детства, но родители – не самые лучшие учителя. Родители вообще довольно странно представляют себе процесс обучения.

Помню, как наш учитель, проверив домашнее задание, сказал одному мальчику: «Мне кажется, ты решал задачу не один, а с двумя неизвестными».

Отца другого мальчика вызвали в школу. Вернувшись, отец ему сказал: «Я поговорил с твоим учителем. Больше он тебе двойки ставить не будет».

Некоторые родители, не зная, как объяснить ребёнку, что такое «прямой угол», просто его в этот угол ставят.

Отсюда можно вывести закон: родители ставят ребёнка в угол, когда он ставит их в тупик.

Многие родители огорчаются, что их дети не умеют считать даже до десяти. Но это не страшно. Страшно, когда дети умеют считать до тысячи.

Когда я научился считать до тысячи, для моих родителей настали кошмарные дни. Только я начинал считать – они сразу затыкали себе уши. Или мне – рот. Как правило – яблоком или конфетой. Возможно, именно потому я и научился хорошо считать.

Кто-то посоветовал моим родителям использовать меня как средство от бессонницы. Но я считал так громко, что просыпались даже соседи.

Когда у нас был кто-нибудь в гостях, родители просили меня посчитать что-нибудь и для гостя. Но обычно – в том случае, если его было по-другому не выгнать.

Я начинал считать, и улыбка сползала с лица гостя. Он молча вставал, одевался и, не прощаясь, уходил. А я шел за ним, продолжая считать ему в спину. При этом интонация моего счета походила на лай собаки.

Иногда я предлагал кому-нибудь поспорить со мной, что сосчитаю до тысячи за пять секунд.

Человек спорил, и я считал:

– Сто, двести, триста, четыреста, пятьсот, шестьсот, семьсот, восемьсот, девятьсот, тыща!

Правда, соседи думали, что я считаю деньги, и даже заявили на нас в милицию.

Но деньги я стал считать намного позже. Когда пошел в школу.

Дело в том, что учился я очень плохо. И отец однажды сказал, что будет платить мне за каждую пятерку пять рублей, за четверку – четыре и т. д.

На следующий день я тянул руку на всех уроках и получил шесть единиц.

Отец долго отсчитывал шесть рублей, а потом сказал, что впредь будет мне платить только за пятерки.

На следующий день я притащил шесть пятерок.

Через месяц, когда я уже заработал больше, чем получал отец, он сказал:

– Пять рублей за каждую пятерку – не много ли это, сынок?

– Нет, – сказал я ему. – Я ведь ещё делюсь с учителями.

Единственный, кто не имел с меня ни копейки, был учитель математики, хотя именно он больше других нуждался в деньгах. Он мечтал совершить какое-нибудь научное открытие и был ужасно расстроен, когда его после института направили в школу. Одно время он пытался совершить научное открытие прямо на уроке, но ученики стали делать ему замечания, что он занимается на уроках не тем, чем надо. И даже грозились вызвать в школу его родителей.

Учитель понял, что с наукой все кончено, и решил переключиться на деньги. Он дал в газету объявление, что решает любые математические задачи.

По этому объявлению к нему пришёл только один человек: кассир, у которого не сходился кассовый отчет.

Учитель вмиг решил ему эту задачу: сказав, что надо взять из кассы оставшиеся деньги и сматываться.

Кассир так и сделал, а учителя в знак благодарности устроил на своё место. Даже не устроил, а просто подсказал ему адрес магазина, в котором работал.

Учитель пришёл в магазин и спросил, правда ли, что они ищут нового кассира. «Правда, – ответили ему. – И старого – тоже».

Его приняли, заставили оплатить недостачу за старого кассира и тут же уволили.

Но учитель не отчаялся. Он научил считать свою собаку и стал выступать с ней в цирке.

Говорят, там была одна хитрость. Собака в действительности считать не умела. Просто учитель, громко задав вопрос, проходил затем мимо собаки и шепотом ей подсказывал: «Четыре».

Хотя другие утверждают, что собака всегда лаяла четыре раза, а учитель только менял вопросы: «Сколько будет – дважды два?.. Сколько будет – три плюс один?.. Сколько будет – десять минус шесть?..»

Но и с собакой учитель проработал недолго. Или он решил, что сможет зарабатывать вдвое больше без собаки, или собака решила, что сможет зарабатывать вдвое больше без учителя, а только они расстались.

Причем перед этим долго лаялись во время дележки денег.

Говорят ещё, что кто-то из них сказочно разбогател на игре «Три наперстка». Там надо отгадать: под каким наперстком лежит камешек. А сделать это без высшего математического образования довольно трудно, поскольку камешка нет ни под одним наперстком.

Последнее обстоятельство, вероятно, и привело учителя в тюрьму, где у него, наконец, появились все условия для занятий высшей математикой: одиночество и масса свободного времени.

Я же для себя сделал вывод: математика – это наука, а умение ею пользоваться – искусство.

Наяда.

Среди многочисленных жильцов нашей квартиры была такая Аська. Дед называл её ренуаровской женщиной, местами переходящей в рубенсовскую.

А жильцы называли по-разному: когда ругали толстухой, а когда хвалили – толстушкой.

Но Аська почему-то на эти прозвища обижалась. И говорила:

– Я вам не толстуха, и не толстушка!

– А кто же тогда? – не понимали жильцы.

– Я – женщина, склонная к полноте.

А это уже не понимал я. Кто склонял Аську к полноте? Жених? «Давай, дескать, Аська, ты будешь полной»? А она что отвечала? «Что мне за это будет?» А – он? «Женюсь на тебе»? Не понятно.

Дед мой реагировал на это выражение обычно так:

– Склонные к полноте должны по склонам лазить!

Иногда мой дед советовал Аське меньше есть, но как правило, тогда, когда много выпьет.

Однажды Аська мылась в ванной, и я решил за ней подсмотреть через замочную скважину.

Тут меня и застукал дед:

– Ты что там делаешь?

– За Аськой смотрю, – сказал я. – Чьим полотенцем она будет вытираться.

– Ну-ка отойди! – строго сказал дед. – Посмотрю, может, – моим!

С тех пор мы заключили с дедом тайный союз: один из нас подсматривал за Аськой, а другой стоял на стреме.

Понятно, что на стреме всегда стоял я.

Дед сказал, что мне ещё рано – смотреть такие картины.

– А тебе – уже поздно, – сказал я. – Ты бы лучше за бабкой смотрел.

– Три «ха-ха»! – сказал дед. – Мы ж с тобой не на войне, где и бабушка – божий дар!

В этом месте надо сделать небольшое военное отступление.

Дед мой был участником войны, дошел до Берлина или, как он сам говорил, «прошел славный путь от рядового до генерала и обратно».

А солдат о чем мечтает? О бане да о бабе. Что, в принципе, одно и то же, говорил дед. Баба – как баня: прежде, чем раздеваться, надо её хорошенько растопить.

Наверно, с войны он и привез свою любимую присказку: «Хорошо после бани! Особенно – первые три месяца»!

Но вернемся к нашей ванной. Однажды я не выдержал и сказал:

– Дед, у тебя ж зрение плохое! Давай я буду смотреть за Аськой и рассказывать тебе, что я вижу.

– Спасибо за заботу! – сказал дед. – Но я плохо вижу только мелкие детали. А у Аськи все крупные.

И дед снова стал смотреть за Аськой. А я – за дедом. Что оказалось не менее интересно.