Рассказы - Мелихан Константин Семенович - Страница 40

Дипломат всегда знает, что спросить, когда не знает, что ответить.

Кто владеет собой, тот владеет другими.

Силен тот, кто знает свои слабости.

Истина рождается в спорах, но спорщики редко её замечают.

Чем меньше мыслей, тем больше единомышленников.

Порой, исправляя свою ошибку, привлекаешь к ней чужое внимание.

Надев маску на себя, легче срывать маски с других.

Молчание ещё не говорит о наличии ума, но уже говорит об отсутствии глупости.

Чем меньше человек, тем больше времени ему нужно на то, чтобы объяснить, кто он.

Дипломат может ответить на любой вопрос, кроме одного: «Да или нет?»

На заседании парламента:

– У меня поправка к девятьсот девяносто шестой статье. После слов «только на альтернативной основе и учитывая плюрализм мнений» добавить – «А которые не согласные, послать их на…» – и далее по тексту.

Монархия – это анархия одного. Анархия – это монархия каждого.

Дипломат – это человек, к которому приходишь с одним вопросом, а уходишь – с тремя.

Ученые записки

Подозрительная речь

Дорогие друзья! Уважаемые гости!

Леди и джентльмены!

Министры.

Кардиналы и губернаторы!

Князья.

Шахи, короли и гроссмейстеры!

Товарищи лорды, господа сантехники и другие сановники.

Все присутствующие здесь.

Герцоги и продавщицы!

Приемщики бутылок и ваши дамы.

Дачники и неудачники!

Мужчины и матросы!

Пионеры и шкодники!

Прочие высокопоставленные лица.

Месье, мадам и мадемуазель. Сэры, миссис и мисс. Герры, фрау и фрейлейн. Товарищи мужики, товарищи бабы и товарищи дети.

Паны и панки.

Чуваши и чувихи.

Дамы и дамавладельцы.

Генералы и дегенералы.

Рэкетиры и рэкетутки.

Графы и графины.

Бароны и бараны.

Ханы и ханыги.

Послы и послицы.

Дворяне и дворняжки.

Добро пожаловать в нашу психиатрическую клинику!

Слово Пушкина

Статья Каждое слово Пушкина наполнено глубочайшим смыслом. Взять хотя бы разговор Онегина с князем. Ну, все вы его, наверное, хорошо помните:

«Скажи мне, князь, не знаешь ты, Кто там в малиновом берете С послом испанским говорит?» Князь на Онегина глядит. – «Ага! давно ж ты не был в свете. Постой, тебя представлю я». – «Да кто ж она?» – «Жена моя». – «Так ты женат! не знал я ране! Давно ли?» – «Около двух лет». – «На ком?» – «На Лариной». – «Татьяне!» «Ты ей знаком?» – «Я им сосед».

Как видите – обычный разговор. Повстречав Татьяну в свете, Онегин справляется о ней у князя, который отвечает, что это его жена. Вот как будто и все содержание данной сцены. Однако присмотримся к авторскому тексту внимательней.

Встретив Татьяну, Онегин не хочет верить, что это та самая Татьяна, и спрашивает у своего знакомого князя, кто там беседует с испанским послом:

«Скажи мне, князь, не знаешь ты, Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит?»

Онегин боится спросить у самого посла. Он и к князю обращается не прямо в лоб: «Мол, что там за барышня?» – а спрашивает как бы невзначай «Скажи мне, князь, не знаешь ты, Кто там в малиновом берете С послом испанским говорит?»

Но князь с удивлением смотрит на Онегина:

Князь на Онегина глядит.

Однако вскоре догадывается, что Онегин просто давно не был в свете, и хочет представить его:

«Ага! давно ж ты не был в свете. Постой, тебя представлю я».

Но Онегин жаждёт большего. Ему не терпится узнать, кто ж она, эта девушка. И он спрашивает:

«Да кто ж она?»

И князь объясняет, что это не девушка, а его, княжеская, жена. Ему нечего скрывать от Онегина, и он прямо говорит: «Моя жена». Подтверждение этому мы находим в творчестве самого писателя:

«Жена моя» – напечатано у А. Пушкина.

Можно представить себе, как был удивлен Онегин: ведь он не знал этого ране. Он и князю говорит: дескать, вы женаты, ране я этого не знал. Мы читаем у Пушкина:

«Так ты женат! не знал я ране!»

Видите, как удивлен Онегин: ещё бы, – не знал этого ране. И тут, естественно, напрашивается вопрос: давно ли? Пушкин так и пишет:

«Давно ли?»

И князь отвечает, что давно – порядка двух лет. У Александра Сергеевича это звучит примерно так:

«Около двух лет».

А в целом получается следующее:

«Так ты женат! не знал я ране! Давно ли?» – «Около двух лет».

То есть где-то месяца 23. Конечно, можно было бы округлить и сказать: 2 года, – но автор предельно точен:

«Около двух лет».

Однако и этого мало страдающему Онегину. Он хочет знать всю правду: на ком?

«На ком?» – языком Онегина спрашивает поэт.

И сам же отвечает: на Лариной.

«На Лариной», – повторяет князь. Татьяне:

«Татьяне!» – говорит Онегин. Ты ей знаком:

«Ты ей знаком?»

Я им сосед:

«Я им сосед».

И князь верит Онегину, что Онегин – просто сосед. А Онегин верит, что князь – это князь, а Татьяна – Татьяна. Ибо не верить слову Пушкина нельзя. Пушкин всегда держал своё слово!

Творческая кухня Гоголя Cтатья.

Если бы меня спросили: «Какую книгу взяли бы вы с собой в дальнюю дорогу?» – я бы, не задумываясь, ответил: «Мертвые души».

Широта охвата действительности сделала гоголевское творение бессмертным. Как Гоголь достиг этого? Богатством художественных средств. Что же это за художественные средства? Заглянем в лабораторию писателя.

«День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку».

Что это? Художественная деталь. Вместо того, чтобы заключить день хорошей, умной книгой герой заключает его ужином и сном.

Диалог Гоголь строит на неуловимых переходах от мечты к действительности.

"Поросенок есть? (Мечтательно спрашивает Чичиков).

– Есть. (Возвращает его к действительности баба)."

Речь гоголевских героев остро приправлена юмором:

«Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму её в рот… – говорит Собакевич. – У меня не так. У меня когда свинина – всю свинью давай на стол, баранина – всего барана».

Не правда ли, сочная характеристика мелкопоместного дворянства!

Язык Гоголя музыкален. Откроем наугад любую страницу:

«Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками».

Поробуйте эти «припеки» убрать – и фраза потеряет весь аромат, всю сладкозвучность.

Как сквозь сито просеивает Гоголь каждое слово, не надеясь, что читатель проглотит все. Возьмите из поэмы любой кусок:

«Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот».

Совсем не разжевывая, а лишь слегка намекая, пишет Гоголь.

Тонкий вкус не изменяет писателю и тогда, когда он говорит о господах, которые «на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или… запеканную колбасу с луком».

Ещё одна порция мягкой иронии!

Но когда, скованный цензурой, Гоголь ищет лазейку для разоблачения взяточничества, ирония его становится едкой и злой. С каких средств у полицеймейстера «белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, копченые языки и балыки»?